Этого цикла докладов избрана не из какой-либо традиции философско-академического образова­ния, например, не на основании того, что с помощью наших докладов должно было бы осуществиться не­что теоретико-познавательное или тому подобное, но избрана она, как я полагаю, из одного только непо­средственно




НазваниеЭтого цикла докладов избрана не из какой-либо традиции философско-академического образова­ния, например, не на основании того, что с помощью наших докладов должно было бы осуществиться не­что теоретико-познавательное или тому подобное, но избрана она, как я полагаю, из одного только непо­средственно
страница2/9
Дата публикации27.06.2013
Размер1.36 Mb.
ТипДоклад
exam-ans.ru > География > Доклад
1   2   3   4   5   6   7   8   9

^ Второй доклад

Дорнах, 28 ceнтября 1920 г.

Всем, кто от цикла докладов с таким названием, как этот, требует, чтобы сюда не примешивалось ни­чего, что в определённой степени прерывает объективно-безличностный ход изложения, я хотел бы за­метить: когда речь идёт о том, чтобы изложить ре­зультаты формирования человеческого суждения, и притом в их реальной связи с жизнью и со всем чело­веческим бытием, то неизбежным становится указы­вать на определённые личности - и как раз сегодня мне не раз придётся делать это, - от которых исходит образование таких суждений, и вообще придержи­ваться даже в научном изложении кое-чего, что при­надлежит той области, где возникает суждение, облас­ти человеческой борьбы, человеческого стремления к такому суждению. И здесь, конечно, прежде всего, на­до ответить на вопрос: что можно из научного сужде­ния, сформированного в новое время, перенести в со­циальное живое мышление, стремящееся преобразо­вать результаты мышления в жизненные импульсы? -Ибо надо приложить определённые мыслительные усилия также и к тому, чтобы весь ход проводимых рассмотрений вывести из кабинетов и научных ауди­торий и поместить его в живой поток развития чело­вечества.

Вчера я исходил как из современного стремления к механико-математическому мировоззрению, так и из стремления к ликвидации этого мировоззрения, а так­же из того, что затем достигло вершины в известной речи физиолога Дюбуа-Раймона о границах естест­венного познания. Однако позади всего этого стоит ещё более значительное, оно протискивается в наше наблюдение, когда мы хотим говорить именно в жи­вом смысле о границах познания природы.

Сегодня из первой половины XIX-го столетия ещё с определённой живостью смотрит на нас фигура ис­ключительной философской величины - это Гегель (8). В последние годы в научных аудиториях и в фи­лософской литературе имя Гегеля снова зазвучало с несколько большим уважением, чем в недалёком про­шлом В последней трети XIX-го столетия против Ге­геля скорее боролись, в особенности боролись против него академики. Здесь можно будет сослаться лишь на одно утверждение, сделанное Эдуардом фон Гартпма-ном (9) в 80-е годы прошлого века, - и правильность его можно доказать в строго научном смысле, - что вообще в Германии читали Гегеля только два универ­ситетских доцента. Против Гегеля боролись, совер­шенно не зная его именно как философа. Гегеля - как он представлен или лучше сказать, как представлено его мировоззрение в большом числе томов, которые в виде трудов Гегеля находятся в библиотеках, - знали в этом присущем ему облике всё-таки немногие. Но зато знали его по-другому; в известном роде так его знают ещё и теперь. Только в определённых метаморфизированных обликах он является, можно сказать, как раз популярнейшим философом, которого когда-либо дал мир Кто в наше время или, может быть, скорее не­сколько десятилетий тому назад принимал участие в каком-либо собрании пролетариата и слышал, о чём там дискутировали, кто воспринял то, откуда пришёл весь способ формирования мыслей в таком пролетар­ском собрании, тот узнал, если он имел действитель­ное познание новой духовной истории, истории духа, что это формирование мыслей целиком исходило от Гегеля и определёнными путями вливалось в широ­чайшие массы. А если бы кто рассмотрел в связи с этим вопросом философию и литературу европейского Востока, тот нашёл бы, что в духовную жизнь России в широчайшем объёме вплетены целые мыслительные формы гегелевского мировоззрения. И поэтому можно сказать: в последние десятилетия нового времени Ге­гель, до некоторой степени анонимно, стал, пожалуй, одним из самых действенных философов человече­ской истории. - Хотелось бы только добавить сле­дующее. Когда знакомишься с тем, что в наше время живет как гегельянство в самых широких слоях ново­го человечества, то следует напомнить о той картине, которую доброжелательный художник написал с од­ного несколько уродливого мужчины, и написал это так, что семья её полюбила и охотно смотрела. Когда же подросший сын, прежде мало интересовавшийся картиной, увидел её, то он воскликнул: "О, папа, как ты изменился!". Так, глядя на то, чем стал Гегель, можно бы сказать: "О, мой философ, как ты изменил­ся!". Действительно, чем-то очень странным пред­ставляется то, что произошло с этим гегелевским ми­ровоззрением.

Едва ушёл сам Гегель, как развалилась его школа. И можно было наблюдать, как эта гегелевская школа полностью приняла вид современного парламента. Тут были левые, правые, крайние правые и крайние левые, самое радикальное крыло и самое консерва­тивное крыло. Были всецело радикальные люди с ра­дикальным научным и с радикальным социальным мировоззрениями, которые чувствовали себя истин­ными духовными отпрысками Гегеля. С другой сторо­ны, были исполненные веры позитивные теологи, ко­торые теперь свой теологический первобытный консерватизм умели в свою очередь объяснять, исходя из Гегеля. Был и гегелевский центр с любезным филосо­фом Карлом Розенкранцем (10). И все эти личности, каждый за себя, утверждали, что они являются истин­ными обладателями учения Гегеля.

Что же на самом деле представляет собой этот странный феномен из области развития познания? Налицо то, что однажды философ пытался поднять человечество на высочайшую вершину мысли. И если даже кто-то всё ещё так сильно будет нацелен на борьбу против Гегеля за то, что он однажды отважил­ся на попытку внутренне-душевно прояснить мир чис­тейшими мыслительными образами, то это можно не оспаривать. Гегель поднял человечество на вершину эфирного мышления. Но курьёзно, что человечество тотчас снова упало с этой вершины эфирного мышле­ния, следуя, с одной стороны, в материалистическом направлении, а, с другой стороны - в направлении по­зитивной теологии. И если даже взять гегелевский центр с Карлом Розенкранцем, то нельзя сказать, что гегелевское учение в любезном Розенкранце осталось таким, как его мыслил сам Гегель. Итак, тут налицо попытка подняться когда-нибудь с научными принци­пами на высочайшие вершины. Но можно сказать, пе­реработав мысли Гегеля в самом себе, что из них воз­никли самые противоположные суждения и самые противоположные направления познания.

Что ж, спорить по поводу мировоззрений можно в классной комнате, можно в академиях, на худой конец - и в литературе, если только к литературным спорам не примешивается пустая сплетня и беспардонная групповщина. Однако, с помощью того, что в таком роде возникло из гегелевской философии, невозможно из классных комнат и учебных аудиторий выделить и вынести суждение, чтобы оно стало импульсом для социальной жизни. Можно в мыслительной области спорить о противоположных мировоззрениях, но бо­роться во внешней жизни с противоположными воз­зрениями на жизнь нехорошо и небезопасно. Этот по­следний парадокс как нельзя лучше подходит для вы­ражения рассматриваемого феномена. Итак, в первой половине ХIХ-го столетия перед нами встал, можно сказать, некий пугающий фактор развития познания, который оказался в высшей степени непригодным для социальной жизни. И здесь мы всё же должны бы за­дать вопрос: как же прийти к образованию нашего су­ждения, чтобы оно стало пригодным для социальной жизни? Эту социальную непригодность гегельянства для социальной жизни мы можем показать, особенно на примере двух явлений.

Одним из тех, кто внутренне очень энергично изу­чал Гегеля и до некоторой степени сделал его в себе живым, является Карл Маркс (11). Что выступает пе­ред нами в Карле Марксе? - Странное гегельянство! Наверху - Гегель на высочайшей вершине образа идеи, на самом пределе идеализма, а тут - верный ученик Карл Маркс, сразу же преобразующий (как он полагает, тем же методом) этот образ в противопо­ложность, надеясь создать как раз то, что у Гегеля яв­ляется истиной, а возник из этого исторический мате­риализм, тот материализм, который для широких масс должен был стать мировоззрением или пониманием жизни, действительно пригодным для внесения в со­циальную жизнь. Так встречает нас в первой половине XIX века великий идеалист Гегель, живущий только в духовном, в своих идеях; так встречает нас во второй половине XIX века его ученик Карл Маркс, занимаю­щийся исследованиями только внутри материального,

желающий видеть действительность только внутри материального мира; а всё то, что обитает в идеальных высях, он рассматривает как идеологию. Надо только однажды прочувствовать этот перелом в восприятии мира и жизни в течение XIX века, и тогда вы пережи­вёте в себе всю силу нынешнего устремления к такому природопознанию, которое, если мы его имеем, осво­бождает в нас способность суждения, пригодную для социальной жизни.

Теперь, если мы посмотрим в другую сторону, на того, кто не так уж сильно подчёркивает своё проис­хождение от Гегеля, но кто, тем не менее, исторически вполне может быть приведён к Гегелю, то мы находим в первой и отчасти во второй половине XIX века фи­лософа «Я» - Макса Штирнера (12). Тогда как Карл Маркс в основу своего рассмотрения помещает мате­рию, один из полюсов человеческого воззрения, на который мы указывали вчера, - философ «Я», Макс Штирнер, исходит из другого полюса, из полюса соз­нания. И по той же причине, по какой новое мировоз­зрение, нацеленное на материальный полюс, не может, исходя из него, найти сознание, - мы видели это вчера на примере Дюбуа-Раймона, - по той же причине, с другой стороны, следует, что личность, ориентирую­щаяся исключительно на сознание, не может найти материальный мир. Так происходит с Максом Штирнером. Для Макса Штирнера, по существу, нет ника­кой материальной вселенной с законами природы. Для Макса Штирнера есть только мир, населённый исклю­чительно человеческими «Я», человеческими созна­ниями, желающими всецело изживать только себя. Один из лозунгов Макса Штирнера: "Моё действие я не обусловил ничем" И исходя из этой точки зрения, Макс Штирнер восстаёт даже против божественного мирового водительства Он, например, говорит, что некоторые учителя этики, нравственности требуют от нас, чтобы мы совсем не действовали из эгоизма, они говорят, что мы должны делать то, что нравится Богу, что, совершая что-либо, мы должны взирать на Бога, на то, что нравится Ему, что Его устраивает, что вы­зывает Его симпатию "Почему я должен это делать, -размышляет Макс Штирнер, - я, который хочет дело своего «Я» поместить исключительно на вершину я-сознания, почему я должен соглашаться, чтобы Бог, этот великий эгоист, имел возможность требовать от мира, от человечества все делать так, как нравится ему' Я не хочу ради великого эгоизма отказываться от своего личного эгоизма Я хочу совершать то, что нравится мне Что мне до какого-то Бога, когда я имею только себя"

Так происходит сбивание себя с толку, запутыва­ние в собственном сознании, и из него уже невозмож­но выйти Я вчера обращал внимание на то, что, с од­ной стороны, мы приходим к ясным идеям, пробужда­ясь во внешнем физически-чувственном бытии, но за­тем, спускаясь снова в наше сознание, оказываемся в кругу сновидческих идей, которые действуют в мире как инстинкты, и из которых мы уже не выходим К ясным идеям, хотелось бы сказать даже к сверхъяс­ным идеям, пришел Карл Маркс И в них тайна его успеха Идеи Маркса настолько ясны, что, несмотря на их сложность, они понятны самым широким кру­гам, если только придать этим идеям нужное направ­ление Здесь ясность способствовала популярности И именно этой ясности держатся, желая быть последова­тельными, до тех пор, пока не замечают, что в такой ясности теряется человечность.

Но если у кого-то, по всему его устройству, имеет­ся склонность к другому полюсу, к полюсу сознания, тогда, конечно, предпочитают перейти на сторону Штирнера Тогда этой ясностью идей пренебрегают, тогда чувствуют, что эта ясность, примененная в со­циуме, хотя и превращает человека в некоторое ясное колесо в социальном математически-механически продуманном порядке, но именно в колесо И в том случае, когда не имеют склонности быть колесом, то­гда воля поворачивает назад, та воля, которая дея­тельна в самой низшей области человеческого созна­ния, поворачивает назад И тогда опираются на про­тивников всякой ясности Тогда насмехаются над вся­кой ясностью, как насмехался Штирнер Кроме того, говорят мне нет дела до чего-либо другого, мне нет дела даже до природы, я ориентирую свое «Я» из са­мого себя и смотрю, что из этого выйдет - Мы еще увидим, как это в высшей степени характерно для все­го новейшего развития человечества, что такие край­ности, такие резко высказанные крайности выступили именно в XIX веке, ибо они явились зарницей того, что сейчас мы переживаем как социальный хаос, как грозу Эту связь следует понять, если вообще у нас есть желание говорить о познании

Вчера мы пришли к тому, что указали на одну сторону деятельности человека, когда он устанавлива­ет взаимную связь между собой и внешним миром природы, воспринимаемой с помощью органов чувств При этом его сознание пробуждается к ясным поняти­ям, но теряет самое себя, теряет себя таким образом, что человек может только застолбить пустые по со­держанию понятия, как, например, понятие материи, понятия, перед которыми он потом останавливается, и они превращаются для него в загадку Однако, теряя самих себя, мы не приходим ни к чему иному, как к таким ясным понятиям, в которых мы нуждаемся для развития нашей полной человечности. Сначала мы должны как раз определённым образом потерять себя, чтобы через самих себя снова найти себя. Но теперь пришло время, когда нужно учиться на этих феноме­нах. Чему же можно на них учиться? А учиться можно следующему. Хотя и возможно для человека в обще­нии с внешним чувственным миром природы доби­ваться полной ясности понятий и абсолютной про­зрачности жизни представлений, но эта ясность поня­тий становится непригодной в тот момент, когда мы стремимся в естественных науках получить больше, чем только простой феноменализм, а именно полу­чить тот феноменализм, который Гёте как естествоис­пытатель хотел развивать, в тот момент, когда мы больше нуждаемся в естествознании, а точнее, в гётеанизме.

Что это означает? Когда мы обращаемся к взаимо­отношению между нашим внутренним и внешним ми­ром, физически-чувственным внешним миром, мы можем наши понятия, образованные нами о природе, использовать ещё так, чтобы, не останавливаясь на явленной природе, мыслить ещё позади этой явленной природы. Мы поступаем так, когда не только говорим, что в спектре рядом с жёлтым цветом находится зелё­ный, а на другом конце начинаются оттенки синего, когда не только отделяем одни феномены, явления от других с помощью наших понятий, но хотим этот ко­вёр чувственных восприятий как бы проткнуть наши­ми понятиями и позади него посредством наших по­нятий ещё что-то сконструировать. Мы делаем это, когда говорим: я образую для себя, исходя из полу­ченных мною ясных понятий, атомы, молекулы, то, что должно быть позади явлений природы - движение внутри материи. Тут происходит нечто удивительное. А именно: когда я как человек здесь (см. рисунок) стою напротив чувственных явлений, я пользуюсь своими понятиями не только для того, чтобы в этом чувственном мире установить для себя некий порядок в познании, но я прорываю границу чувственного ми­ра и конструирую позади неё атомы и тому подобное. С моими ясными понятиями я, до известной степени, не могу бездействовать рядом с чувственным миром. Я, до некоторой степени, ученик этой инертной мате­рии, которая, доходя до какого-либо места, всё ещё продолжает двигаться по инерции, даже если сила для продолжения движения уже прекратила действовать. Моё познание доходит до чувственного мира, и я, бу­дучи инерционным, имею некоторую инерцию и ка­чусь со своими понятиями ещё ниже за чувственный мир и конструирую себе там некий мир, в котором по­том снова сомневаюсь, когда замечаю, что всем своим мышлением я лишь следовал по пути своей инерции.

Интересно, что большая часть философии, которая ведь не ограничивает себя чувственным миром, по су­ти дела, является ничем иным, как таким продолжен­ным движением по инерции за пределы того, что, соб­ственно, реально существует в мире. Невозможно ос­тановиться. Мы стремимся думать всё дальше, дальше и дальше за пределы и конструировать атомы и моле­кулы, конструировать при известных условиях также многое другое, что там, позади, создали философы. Ничего удивительного, что эта пряжа собственного плетения, рождённая в мире из сил инерции, должна быть снова распущена.

Против этого закона инерции восстал Гёте. Он не хотел этого убегания мышления; он хотел остановиться строго на границе (см. рисунок 1: широкая полоса) и применять понятия внутри мира внешних чувств. Так он сказал себе: в спектре я вижу жёлтый цвет, в спектре я вижу синий, красный, индиго, фиолетовый цвета (13). Но если я пронизываю миром своих поня­тий эти различные цветовые явления, оставаясь внут­ри феноменов, то сами явления, феномены собирают­ся передо мной. И вот, что я получаю из факта данно­го спектра: когда я располагаю тёмные цвета, или во­обще темноту, позади светлых цветов, или вообще позади светлости, то получаю то, что находится по направлению к синей части спектра. И наоборот, ко­гда я располагаю светлое позади тёмного, то получаю то, что находится по направлению к красной части спектра.



Рисунок 1

Чего же хотел Гёте? Гёте хотел из сложных фено­менов выявить простые, но непременно такие, с кото­рыми он останавливался внутри этой границы (см. ри­сунок 1) и не выкатывался в некую область, в которую попадаешь лишь продвигаясь по инерции, с помощью определённой духовной инерции. Так Гёте хотел ос­тановиться в пределах феноменализма. Если оставаться внутри феноменализма и всё своё мышление орга­низовать таким образом, чтобы остановиться, а не следовать по инерции, как я её охарактеризовал, тогда встаёт старый вопрос на новый лад: какое значение имеет в этом мире, рассматриваемом так феноменоло­гически, то, что я вношу в него из механики и матема­тики, что я вношу в виде числа, массы, веса или в виде временных отношений? В чём же значение этого?

Вы, может быть, знаете, что некий род нового по­нимания ведёт к тому, чтобы всякую жизнь в феноме­нах звука, цвета, тепла и тому подобного в первую очередь рассматривать как субъективное; и напротив, как нечто объективное, а не субъективное, присущее вещам, видеть в так называемых первичных качествах вещей - пространственных, временных, связанных с весом. Такой взгляд в существенном находит свои ис­токи в английском философе Локке (14), и он в выс­шей степени господствует в философских основах современного естественнонаучного мышления. Но во­прос стоит на самом деле так: какое место во всей на­шей научной системе знаний о внешней природе за­нимает математика, занимает механика, которые мы ведь выпрядаем из себя самих - по крайней мере, так выглядят вещи на первый взгляд, - какое место они занимают? Мы должны будем ещё вернуться к этому вопросу, имея в виду особую форму, полученную им в связи с кантианством. Но, даже не входя непосредст­венно в историческое рассмотрение, можно всё-таки отметить, что если мы производим измерения или расчеты, или определения веса, то мы, по существу, иначе устанавливаем связь с внешним миром, чем ко­гда мы описываем другого рода качества вещей внеш­него мира.

Ведь нельзя всё-таки отрицать, что свет, цвета, звуки, вкусовые ощущения находятся в другом отно­шении к нам, чем вещи внешнего мира, подлежащие по нашему представлению законам математики и ме­ханики. Ибо всё-таки имеет место удивительный факт, который уже требует внимательного рассмотрения. Вы ведь знаете, что мёд на вкус сладкий, но если кто-то болен желтухой, то для него он - горький. Так что мы, стало быть, можем в этом мире удивляться своему положению по отношению к этим свойствам мира. Тогда как говорить, что нормальный человек каким-то образом принимает треугольник за треугольник, а больной желтухой принял бы его, может быть, за че­тырёхугольник - так говорить мы не вправе! Итак, различия тут налицо. И на этих различиях мы должны учиться, а не делать из них абсурдные выводы. А фи­лософская мысль вплоть до сегодняшнего дня нахо­дится в странном неведении по отношению к этим фундаментальным фактам всего пути развития позна­ния. Тут мы можем, например, видеть, как один из но­вых философов, профессор Коппепъман (15), в своей книге «Вопросы мировоззрения», сверх того, перекан­товал Канта тем, что, например, сказал (вы можете это прочитать на стр. 33 «Вопросов мировоззрения» Коп-пельмана): "Всё, что относится к пространству и вре­мени, мы должны конструировать внутри только с помощью рассудка, в то время как цвета и вкусовые ощущения мы воспринимаем в себя непосредственно. Мы конструируем тетраэдр, октаэдр, додекаэдр и так далее; мы можем конструировать обыкновенные пра­вильные тела только благодаря устройству нашего ра­зума". "Удивительно то, - говорит Коппельман, - что в мире нам встречаются только те правильные тела, которые мы можем конструировать своим разумом".

И почти дословно вы найдёте у Коппельмана такое предложение: "Это исключено, что однажды придёт геолог и даст геометру кристалл, ограниченный семью равносторонними треугольниками, просто потому, -говорит Коппельман, - что такой кристалл имел бы форму, которая не укладывается в нашей голове". Это есть «перекантование» кантианства. И тут можно бы­ло бы сказать: в мире вещей в себе при известных ус­ловиях могут, пожалуй, существовать такие кристал­лы, ограниченные семью правильными треугольника­ми, но они не укладываются в нашей голове, и потому мы проходим мимо них, они для нас не существуют.

Только одно забывают такие мыслители, они за­бывают, - и на это мы будем обращать внимание, ис­пользуя по ходу чтения докладов со всей определён­ностью силу доказательства, - они забывают, что на­ша голова сконструирована из тех же закономерно­стей внешнего бытия, из которых мы конструируем правильные многогранники и тому подобное, и что поэтому наша голова в силу такой своей конструкции не конструирует никаких других многогранников, кроме тех, которые встречаются также и вовне. Ибо в этом, видите ли, и состоит одно из основных различий между так называемыми субъективными свойствами звука, цвета, тепла, а также многочисленными свойст­вами чувства осязания и т. д. и тем, что выступает нам навстречу в механико-математическом образе мира. Это основное различие таково. Звук, цвет - они даны нам самим вне нас; мы должны их только принимать, мы должны их только воспринимать. Мы как люди находимся вне звука, цвета, тепла и т. д. С теплом это не совсем так - об этом мы поговорим завтра, - но до некоторой степени подобное происходит и с теплом. Сначала они нам даны вне нас, и мы должны их воспринимать. Но это происходит иначе, если речь идёт о соотношениях форм, пространственных, временных и весовых соотношениях. Мы воспринимаем вещи в пространстве, но мы сами включены в то же самое пространство и в такую же закономерность, в которой вне нас находятся вещи. Мы пребываем во времени, как и внешние вещи. Мы начинаем нашу физическую жизнь в определённый момент времени и в какой-то момент времени завершаем её. Мы расположены внутри пространства и времени так, что они словно проходят сквозь нас, хотя вначале мы их и не воспри­нимаем. Другие вещи мы сперва должны воспринять. Но, например, относительно веса, мои уважаемые слушатели, тут и вы согласитесь, что восприятием, мало ведь зависящем от произвола, здесь не много сделаешь, так как иначе тот, кто дошёл до нежела­тельного веса через свою тучность, избегал бы его од­ним только осознанием, простой силой восприятия. Мои уважаемые слушатели, мир принимает нас со­вершенно объективно также и в наших весовых соот­ношениях, хотя мы и не можем что-либо изменить с помощью той же организации, посредством которой мы связаны с цветом, звуком, теплом и так далее (16). Итак, прежде всего мы должны сегодня поставить перед собой вопрос: Как вообще возникает в нас математико-механическое суждение? Как приходим мы к математике и механике? И как получается, что эту математику и эту механику можно применять к внешней природе? И как же это происходит, что су­ществует различие между математико-механическими свойствами вещей внешнего мира и между тем, что выступает нам навстречу в виде так называемых чув­ственных свойств так называемой субъективной природы, доставляемых органами чувств - в звуке, цвете, в свойствах тепла и т. д. ?

Итак, с одной стороны мы имеем этот кардиналь­ный вопрос. Другую сторону мы приоткроем завтра. Тогда у нас будут две исходные точки научного рас­смотрения. При дальнейшем продвижении мы на дру­гой стороне найдём образование социального сужде­ния.
1   2   3   4   5   6   7   8   9

Похожие:

Этого цикла докладов избрана не из какой-либо традиции философско-академического образова­ния, например, не на основании того, что с помощью наших докладов должно было бы осуществиться не­что теоретико-познавательное или тому подобное, но избрана она, как я полагаю, из одного только непо­средственно iconДля того чтобы ответить на эти вопросы, нужно по крайней мере представлять:...
Образовательная услуга: что такое услуга, форма и содержание образова­тельной услуги. Особенности образова­тельной услуги, как товара:...

Этого цикла докладов избрана не из какой-либо традиции философско-академического образова­ния, например, не на основании того, что с помощью наших докладов должно было бы осуществиться не­что теоретико-познавательное или тому подобное, но избрана она, как я полагаю, из одного только непо­средственно iconВ этом последнем, читанном заграницей Рудольфом Штейнером цикле докладов,...
Кто возвещает современности нечто подобное, тот уже оторвался от нее во времени. Но путем этого внутреннего распятия одного человечеству...

Этого цикла докладов избрана не из какой-либо традиции философско-академического образова­ния, например, не на основании того, что с помощью наших докладов должно было бы осуществиться не­что теоретико-познавательное или тому подобное, но избрана она, как я полагаю, из одного только непо­средственно iconП. Д. Успенский Tertium Organum
И теперь я удивля­юсь тому, что не знал ее раньше, что так мало людей слы­шали о ней. Кто знает, например, что простая колода карт...

Этого цикла докладов избрана не из какой-либо традиции философско-академического образова­ния, например, не на основании того, что с помощью наших докладов должно было бы осуществиться не­что теоретико-познавательное или тому подобное, но избрана она, как я полагаю, из одного только непо­средственно iconИзложение того, что должно быть представлено в этих докладах, мне...
И я прошу, если возможно завтра, если нет, послезавтра, к этому часу передать мне записки с вашими пожеланиями. Тогда, полагаю, мы...

Этого цикла докладов избрана не из какой-либо традиции философско-академического образова­ния, например, не на основании того, что с помощью наших докладов должно было бы осуществиться не­что теоретико-познавательное или тому подобное, но избрана она, как я полагаю, из одного только непо­средственно iconМеня разбудил истошный, женский крик. Вопили так, что в номере звенели...
Вместо этого она медленно слезла с кровати, подняла убитую рептилию, и мне показалось, что на её глазах показались слезы. Она заворчала...

Этого цикла докладов избрана не из какой-либо традиции философско-академического образова­ния, например, не на основании того, что с помощью наших докладов должно было бы осуществиться не­что теоретико-познавательное или тому подобное, но избрана она, как я полагаю, из одного только непо­средственно iconСборник докладов и выступлений
Профсоюзы и хризотил: Сб докладов и выступлений / Международная конференция. 25-27 апреля 2007 г., Москва. – Асбест: но «Хризотиловая...

Этого цикла докладов избрана не из какой-либо традиции философско-академического образова­ния, например, не на основании того, что с помощью наших докладов должно было бы осуществиться не­что теоретико-познавательное или тому подобное, но избрана она, как я полагаю, из одного только непо­средственно iconТезисы докладов
Современный социум глазами молодежи: Тезисы докладов II региональной студенческой научно-практической конференции 18 апреля 2007...

Этого цикла докладов избрана не из какой-либо традиции философско-академического образова­ния, например, не на основании того, что с помощью наших докладов должно было бы осуществиться не­что теоретико-познавательное или тому подобное, но избрана она, как я полагаю, из одного только непо­средственно iconГлава I. Анализ теоретических аспектов психодиагностики людей пожилого возраста
Известный американский психолог Э. Эриксон считал старость стадией развития личности, на которой возможно либо обретение такого качества,...

Этого цикла докладов избрана не из какой-либо традиции философско-академического образова­ния, например, не на основании того, что с помощью наших докладов должно было бы осуществиться не­что теоретико-познавательное или тому подобное, но избрана она, как я полагаю, из одного только непо­средственно iconПервый набросок
«Капитала») и что «основой всего этого процесса является экспро­приация земледельцев. Радикально она осуществлена пока только в Англии...

Этого цикла докладов избрана не из какой-либо традиции философско-академического образова­ния, например, не на основании того, что с помощью наших докладов должно было бы осуществиться не­что теоретико-познавательное или тому подобное, но избрана она, как я полагаю, из одного только непо­средственно iconЛекция первая
Нет, сегодня сказать что-то существенное о необходимостях времени могут лишь те, кто в состоянии увидеть, что именно в ходе этого...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
exam-ans.ru
<..на главную