А. П. Давыдов Трудный путь к себе другому




Скачать 417.84 Kb.
НазваниеА. П. Давыдов Трудный путь к себе другому
страница2/3
Дата публикации13.06.2013
Размер417.84 Kb.
ТипДокументы
exam-ans.ru > Литература > Документы
1   2   3

^ 3. Социально-нравственная проблема в рассказе «Зажигалка»
Рассказ «Зажигалка» выделяется среди других литературных опытов, помещенных в номерах алма-атинского «Аполлинария» за последние два года. Он заметен и среди того, что публикуется в России. Привлекает он темой, логикой развития сюжета, выверенностью смысловых переходов, органичностью симметричной композиции, точностью, лаконичностью выразительных средств, многочисленными художественными находками. Несомненны его эстетические достоинства.

Культурологический взгляд на литературное творчество заставляет выделить несколько методологических моментов анализа этого рассказа.

Человек как социально-нравственная проблема. Логика рассказа совпадает со способом, стилем мышления, появившимся в русской литературе с творчества Пушкина. Этот стиль находится в фарватере российского литературного процесса, несмотря на то, что рядом с ним существует многое иное. Возможно, этот вывод огорчит Марк. Никто не хочет быть ни на кого похожим. Я же речь веду не о похожести. Пушкин, Достоевский, Чехов, Набоков, Высоцкий не похожи, но они обсуждают одно и то же: русского человека как социально-нравственную проблему. Автор рассказа «Зажигалка» тоже участвует в этом обсуждении. Вот и все, что я хочу сказать своим выводом.

Почему важно об этом сказать? Потому что участвовать в таком обсуждении не просто – для этого надо чувствовать болевые точки России, жить ими, знать суть тех вечных вопросов, ответы на которые в XIX-начале XXI вв. ищет русская литература. И участвовать в таком обсуждении можно по-разному. Русские религиозные философы и литераторы, начиная с Чаадаева и Хомякова, составляют для русского человека некий кодекс примерного мышления, ищут «божью правду» в философско-религиозной традиции, модернизируя ее. Народнические писатели, начиная с позднего Белинского, Добролюбова и Чернышевского, участвуют в таком анализе, заставляя человека служить народу, нравственно обосновывая революционный идеал. Но можно идти иным путем - участвовать в таком анализе, не служа и не угождая никому.
Зависеть от властей, зависеть от народа –

Не все ли нам равно? Бог с ними. Никому

Отчета не давать, себе лишь самому

Служить и угождать…

- Вот счастье!...

(А. С. Пушкин. Из Пиндемонти )2
И еще из Пушкина: «Поэзия выше нравственности – или, по крайней мере, совсем иное дело. Господи Суси! Какое дело поэту до добродетели и порока? Разве одна их поэтическая сторона» (А. С. Пушкин. Письма)3.

Рассказ «Зажигалка» глубоко социален, хотя в нем нет слов «народ», «общество», «национальные интересы». Он о девушке, ее внутреннем мире. Социальность рассказа в том, что в нем через логику сюжета анализируется отношение героя к своему отношению к окружающему его миру и себе. Это отношение дано в динамике. И эта динамика позволяет применить социокультурный анализ.Социокультурный анализ нельзя применять к любому художественному произведению. Пожалуй, к многим лирическим стихам. Невозможно культурологически анализировать, например, большинство пейзажей, некоторые типы портрета, бытовых зарисовок. Потому что культуролог обязательно ищет ответ на вопрос: «Какую социальную проблему ставит, решает автор?». Если автора не волнуют проблемы свободы, самопознания, выживания, развития, становления личности, сути диалога, то есть социально-нравственная проблематика, если логика движения мысли между смыслами «Я» и «Другой» остается за пределами его внимания, культуролог не может анализировать произведения такого автора.

Я - Другой: специфика проблемы. Человек может осмыслить себя только через Другого. Но этот Другой, не будучи Я человека, находится в самом Я, оппонирует ему, разрушает его тотальность, безапелляционность, стабильность. «Внешнее» является ни чем иным, как специфической формой «внутреннего». Прежде всего, потому что все внешнее субъект воспринимает лишь как результат преломления через собственную эмоциональную и рефлективную сферу, через субъективность своего Я. Так, повести Марк «Воды Леты» персонаж, не бывавший в Городе, отвечая на вопрос «-Но как вы-то можете не стремиться в Город, вы же его еще не познали?», отвечает: «-Город не может быть больше меня или меньше… в Городе может быть только то, что есть во мне, и, пытаясь узнать, кто я, я каждый день бываю в Городе, или Город во мне». И кроме того, в отличие от Чернышевского и Ленина я полагаю, что в людском сообществе господствует не логика «какое общество, такой и человек», а обратная логика - «какой человек, такое и общество». Человек формирует общество, а не наоборот. Поэтому Другой это всегда другой-в-себе, хотя формироваться Другой может из разных источников, в том числе и из анализа отношения Я человека с внешним миром. Через самоанализ, то есть анализ смысла Другого в себе происходит развитие Я человека, формирование личности и общества, которое личность формирует.

Другой не попадал в поле Веркиного зрения. Он был рядом с ней, но в условиях торжествующей в ней тотальности сложившегося Я она в общении с ним не была с ним, была одна, одинока. Поэтому Верка ищет Другого не в себе и не в людях как широко понимаемом мире, а в ограниченном опыте бомжей-собутыльников. Но по мере общения с бомжами все более обнаруживается противоречие между ними и Веркой. Бомжи ленивы и не любопытны. В Веркином отношении к ним господствует жертвенность, забота, она ждет от них искренней благодарности, любви. А в их любви к ней царствует польза. Как противоречивый человек она их не интересует. Их предельная «любовь и восхищение» ею это форма равнодушия к ней. Почему?

Бомжи полностью одобряют ее сложившуюся, потому что сами не меняются, тогда как она сама себя не полностью одобряет и поэтому меняется. Через ее дармовые продукты они видят ценность своего бомжевания. Они шумно одобряют ее сложившееся Я, а ее попытки привнести в свое Я новое и, следовательно, усомниться в своем идеале вызывают у них «покатывание со смеху». Верка и ее друзья разные. Они простые, однозначные, она противоречивая, сложная. Диалог между ними узкий, ограниченный, для Верки не достаточный. Синтеза ее Я с ними как с Другим в себе не может быть. В ней нарастает ощущение того, что бомжи - это не ее подлинное Другое: они ложаться спать в норы-теплые спальные мешки, а она стремится вверх, на крышу дома, в открытость, чтобы оттуда, почти с неба, общаться с миром. Нарастающая победа ее бомжующего Я, противостоящего людям, над оппонирующим Другим в себе, стремящимся к людям, все более сопровождается нарастанием ощущения сиротства как скрытой трагедии бомжевания, как ее положения над людьми. Отсюда отчаянный вопль-стон одинокого человека, не желающего быть одиноким: «Пожалейте сироту, люди добрые!». И смысл этого вопля надо понимать буквально.

Нравственная проблематика в рассказе современна, так как не имеет ничего общего с морализированием по поводу добродетелей и пороков. Достижение рассказа уже в том, что нет в нем утверждения, что, мол, уберите от Верки ее уличное окружение и сама Верка, внутренне хороший человек, изменится. Нравственное здесь формируется на пути поиска героем себя как личности. В сфере переосмысления своего отношения к людям. Выбор Марк определенного типа героя побуждает поставить главный вопрос ее рассказа - какой тип героя нужен сегодня российскому обществу и в какой точке общероссийского литературного процесса находится этот герой.

Ответ на этот вопрос позволит отнестись к рассказу не только как к факту литературы, но и как к факту культуры.
^ 4. Какой литературный герой нам нужен?
Ответ на этот вопрос, на первый взгляд, напрашивается сам собой – литературные герои нужны разные, потому что люди разные и запросы людей различны. Но вопрос о том, какой герой нам нужен, поставлен в ином смысле. Он выносит на передний план рефлексии слово «нам». «Нам» – значит некоторому количеству людей, взаимосвязанных/взаимоотталкиваемых интересами, но понимающих возрастание ценности своего Я через возрастание ценности Другого, каким бы Другой не был. «Нам» - значит тому, что можно назвать обществом. Слова «общество», «социальность» - так нелюбимые сегодня, гонимые, осмеиваемые либералами-экстремалами и
сакрализуемые посткоммунистами, в моей интерпретации оказываются в фокусе постановки вопроса о литературном герое.

Ставить вопрос о литературном герое можно через понятия «инверсия» и «медиация» как основные характеристики динамики менталитета героя.

Инверсия это логически мгновенное изменение значения смысла на противоположный в изменившихся условиях. Например, друг в изменившихся условиях может интерпретироваться как враг. Инверсия это метание между старым и еще более старым смыслом, выдаваемым за новый. Инверсионная личность игнорирует смыслоформирующую середину между смыслами, сливаясь то с одним сложившимся смыслом, то с другим. Инверсия это повторение старых смыслов в новых условиях, источник серого творчества. Инверсии как метанию между крайностями противостоит медиация (media – лат. середина) как поиск середины.

Медиация это логика выхода мысли в межполюсное, межсмысловое логическое пространство, поиск нового, альтернативного, третьего смысла, выход за традиционные культурные рамки и одновременно поиск меры выхода. Медиацию можно понять через способность к самокритике и нацеленность на поиск нового. Формирование новой меры взаимопроникновения/взаимоотталкивания старых смыслов становится фокусом рефлексии медиационной личности. Инверсия и медиация постоянно существуют в менталитете человека, никогда не исчезая, но стремясь оттеснить друг друга на задний план рефлексии.

Постановка вопроса о литературном герое опирается на обзор типов литературного героя в истории русской литературы, начиная с XVIII века. Постановка вопроса о литературном герое это постановка вопроса об альтернативном герое, о культурном типе, противостоящем сложившимся смыслам культуры и ищущем меру противостояния. Литературный процесс в России это постоянное выдвижение на передний план общественной рефлексии различных типов литературного героя. Основные из них – «справедливый правитель», «человек ни то, ни се», «самозванец», «маленький человек», «человек-пустота», «победитель-защитник справедливости».

«Справедливый правитель». XVIII век - период господства в России дворянской культуры. Нравственный идеал этой культуры сфокусирован вокруг смысла Бога-царя-державы. Сливается с ним и инверсионно отталкивается от смысла грешного человека. Просветительство, которым полна русская литература этого периода, ставит задачу облагородить, сделать более человечным, гуманизировать смысл держания власти. По замыслу просветителей исправление нравов должно начаться с дворянства, силою истории управляющего Россией. Имелось ввиду, что возлюбивший мужика благочестивый царь, чиновник, помещик, – «справедливый правитель», - получит встречный и адекватный импульс любви от крестьянина, рабочего, солдата, торговца, что поможет культуре низов встать на путь облагораживания своих нравов, приведет к гуманизации всего общества. Идея культурной альтернативы в творчестве Сумарокова, публицистике Новикова, баснях Крылова, комедиях Фонвизина, размышлениях Радищева несет в себе идею исправления нравов, любви к ближнему, справедливости.

Альтернативного героя как идеального «справедливого правителя» в литературе XVIII в. не было – слишком многозначным оказался бы образ, охватывающий сразу все слои управления обществом. Смысл такого героя складывался, в основном, из элементов критики русской культуры с позиции библейских заповедей, постулатов евангельской любви, христианской справедливости. Элементы альтернативного героя можно увидеть в фонвизинских образах Правдина, Стародума, Софьи, Милона. Согласно просветителям все ответы на все вопросы были давно известны из Священного писания: современному человеку надо было просто обратить на них внимание и иметь мужество применить в практической жизни. Все было просто. Главное думать не надо было.

Достоинство «справедливого правителя» в том, что он модернизирует исторически сложившуюся дуальную оппозицию смыслов «Бог(вождь) – человек». Его архаичность в том, что он статичен и не способен выйти за рамки инверсии в поисках медиационной альтернативы и безгрешному богу и грешному человеку.

Человек «ни то, ни се». С творчества Пушкина начался поиск альтернативы засилию традиции в русском менталитете. Эта тенденция проявилась в беспощадной критике писателями статичности русского человека, инверсионного метания русской культуры между крайностями, ее раздвоенности, неспособности к развитию. В литературе был построен образ российской социальной патологии. Это – пушкинское «общество-пародия человека», «фамусовское общество» Грибоедова, «мертвые души», человек «ни то, ни се» Гоголя, общество «промотавшихся отцов», «надменных потомков», нравственных калек Лермонтова. Это – образ совокупного лицемера и идиота Салтыкова-Щедрина, общество «волков», нравственных «уродов» Гончарова. Это – тургеневский образ «неоконченного существа», «инвалида мысли», «переливателей из пустого в порожнее», «вывихнутого», человека «пришибленного судьбою»; общество «спокойно существующих пакостей» Писемского. Это – «темное царство» А. Островского, мир «подпольного человека» и «бесов» Достоевского. Это – образ чеховского человека, не способного принять никакого решения и, следовательно, жить. 

В литературных героях этой эпохи царствуют стихийность, природность, неуправляемые эмоции, противоположно действующие нравственные тенденции, растерянность перед сложностью жизни и отсюда их нравственная аморфность, человеческая незрелость, культурная незавершенность, неупорядоченность и саморазрушение. Отрицательность этих персонажей определяется их неспособностью выйти за рамки себя-традиционных и на этом пути принять рациональное и, следовательно, нравственное решение. Они являются жертвами слабой способности к рефлексии и не могут реализоваться как личности.

В Верке, в той степени, в какой она делает свою работу как проститутка и мошенница, можно увидеть элементы человека «ни то, ни се». Верка в своей работе играет в игру с нулевой суммой. В этой игре есть победители и побежденные, третьего не дано. А ведь только через поиск третьего смысла человек может выйти за рамки себя-традиционного и, следовательно, инверсионной логики мышления. В случае с Веркой ее сближение с людьми могло бы произойти через ее дальнейшее погружение в освоение новых слов и смыслов. Но Верка пока не видит этого пути как основного, чтобы измениться самой и изменить свои отношения с людьми. Самоутверждаться, используя и обманывая людей, либо искать путь к диалогу с ними, переосмысливая свое сложившееся Я? Эту задачу Верка – сирота не знает, как решить. Она хочет преодолеть расстояние между ней и людьми, между своим традиционным Я и инновационным Другим в себе и не знает, как это сделать. В неспособности разрешить противоречие между приверженностью к старому и пониманием необходимости нового в себе заключается трагедия современного человека «ни то, ни се».

Созданный классиками образ человека «ни то, ни се» является наиболее глубокой характеристикой раздвоенности российского общества. Он находится на пике актуальности и сегодня, хотя принял более сложные формы. Его актуальность объясняется неослабевающей потребностью российского общества выйти за рамки инверсионного мышления и нарастающей необходимостью критики исторически сложившихся в российском менталитете смыслов всеобщего с позиции медиации.

«Самозванец». На фоне уничтожающей критики человека «ни то, ни се» в русской литературе развивалась другая, противоположная тенденция. Формировался образ альтернативного героя, который можно обобщенно назвать «самозванцем». «Самозванство» это протест человека против себя сложившегося, против своей неспособности измениться. И через эту направленность против себя традиционного протест «самозванца» имеет общественное значение. «Самозванец» - потому «самозванец», что он появляется в обществе как еретик, диссидент, вольнодумец, непрошенный гость, как неожиданный крик незаконнорожденного. Но появляется он прежде в самом человеке, в его менталитете как результат его раздвоенности. Суть «самозванца» в способности преодолеть господство в себе традиционных (религиозных и народнических) стереотипов культуры и формировать новое, личностное, медиационное основание своего мышления.  Образами, которые несли в себе элементы «самозванца» в русской художественной литературе, стали Черкешенка, Татьяна, Дон Гуан, Донна Анна, Вальсингам, Моцарт, Поэт, Пророк, Самозванец А. Пушкина; Демон, Пророк и Поэт М. Лермонтова; Иисус, Смех Н. Гоголя; Вера, Ольга, Штольц, Тушин И. Гончарова; Соломин И.Тургенева. В поиске альтернативы господству традиционности на основе альтернативности «самозванства» в  литературе сформировались альтернативные формы мышления:

-критика инверсионности русского человека;

-поиск новой (богочеловеческой), гуманистической интерпретации божественного, связанного не с церковью, а с творческой повседневностью человека;

-интеллектуализация представления о смысле любви;

-придание нравственного значения рационализации образа жизни, делу, прибыли, эффективности;

-осмысление значимости литературы как способа анализа культурной реальности, а не средства идеологического поучения. 

На фоне сложившейся в России сначала самодержавной, потом советской культуры самозванцами в литературе стали русские писатели, убиваемые на дуэлях, гонимые, освистываемые, ссылаемые в лагеря, замалчиваемые. Из современных писателей, в мышлении которых сильны «самозванческие» начала, я бы особенно выделил незабвенных Окуджаву и Высоцкого.

В «самозванце» ценностный вектор направлен к поиску путей формирования личности, индивидуальных социальных отношений, основ неполитического либерализма.

«Маленький человек». В 40-60-е гг. XIX в. возник тип альтернативного героя, который в литературе получил название «маленького человека». Он был вызван к жизни реформой 19 февраля 1861 г., отменившей крепостное право, последовавшими затем новыми реформами Анализ этого типа начался с образов Самсона Вырина Пушкина («Станционный смотритель») и Акакия Башмачкина Гоголя («Шинель»), но расцвета достиг в образах, созданных Достоевским, Чеховым, Зощенко, Ильфом, Петровым, Платоновым, Горьким. Этот герой был вызван к жизни активизацией культуры низов, городского и деревенского «дна», плебейской культуры. Получивший свободу и затем образование, бывший крепостной, начиная с 40-х годов, сразу, либо через два-три поколения хлынул в российские города, принес туда свои общинные стереотипы, сформировал основную массу рабочего класса, залил страну кровью в гражданской войне, установил советскую власть. Это был литературный герой, несший в себе уравнительный идеал революции. Этот герой был подвергнут в русской литературе беспощадной критике.

«Маленький человек», согласно писателям, страдал, главным образом, от своей архаичности, замкнутости, неспособности и нежелания интегрироваться в большое общество. Это – человек с неразвитыми потребностями, крепостник, диктатор, тиран в своем локальном «углу», в своем подполье, и одновременно он – раб, крепостной, постоянно испытывающий комплекс неполноценности, обиды, ненависти и мести к большому обществу и поэтому через карамазовский «безудерж» склонный к его дезорганизации. Он живет в мире мифов и выживает за счет утилитарно-паразитического отношения к большому обществу. Всех людей он по традиции делит на «мы» и «они» и поэтому постоянно несет большому обществу угрозу раскола, революции и разрушения. Это – человек, пытающийся преодолеть раскол между собой и большим обществом путем захвата большого общества, его переделки «под себя», путем превращения большого общества в общество «маленького человека», в котором царили бы замкнутость и рабско-тиранские общинно-крепостнические порядки локального мира. Таковы, например, Девушкин, Голядкин, подпольный человек, Прохарчин, Мечтатель, Раскольников, Дмитрий, Иван Карамазовы и другие персонажи Достоевского. Пика анализа неспособности «маленького человека» жить достиг в творчестве Чехова.

Но парадокс и глубокая правда писательской рефлексии состоит в том, что «маленький человек», явно, по мнению писателей, неспособный быть субъектом формирования большого общества в силу своих патриархальных качеств и патологической раздвоенности, все более рассматривался ими как единственный и истинный его субъект. Возникла поэтизация «маленькости» «маленького человека». Пушкинский «самозванец» как индивидуум либерального типа, противопоставляющий себя и соборным, и авторитарным смыслам культуры с позиции ценности личности, почти ушел с литературной сцены. Начиная с тургеневского Базарова и гончаровского Марка Волохова, появился новый герой, рожденный активизировавшейся соборностью народа, революцией. Этот литературный персонаж распрямляется из-под самодержавного гнета, встает «проклятьем заклейменный», чтобы «сказку сделать былью», громит «до основанья» существующее порочное общество и строит справедливое для себя и России. Наиболее демонстративно этот поворот и новый тип альтернативного героя проявился в образе Павла в романе Горького «Мать», Павки Корчагина в романе Островского «Как закалялась сталь», в некоторых стихах Блока, образах Давыдова, Разметного, Разгульного в романе Шолохова «Поднятая целина», в бесчисленных романах о стройках разных пятилеток. Соборный человек стал новым Богом, и с позиции своей соборности разрушал индивидуальные нравственные начала, трудно прораставшие в российском обществе, благодаря усилиям русских писателей, начиная с Пушкина.

Несмотря на то, что КПСС умерла, СССР развалился, «маленький человек» в начале XIX в. никуда не делся. Он в нас. Нынешняя Россия это все еще Россия «маленького человека».

В «Зажигалке» «маленький человек» многообразен. Это, прежде всего, Верка как человек социального дна. «Маленький человек» господствует на улице, и Верка в этом пространстве чувствует себя как рыба в воде. Когда же она интересуется новыми словами, трепетно повторяет их и через них пытается понять смыслы, ранее ей не доступные, она «самозвано», под улюлюканье собутыльников выходит за рамки «маленькости» «маленького человека». Уходит из улицы, толпы собутыльников в себя. Из области серого творчества улицы в область индивидуального поиска новизны. В медиационную сферу, не характерную для «маленького человека». «Маленький человек» в «Зажигалке» виден также через хищничество мужчин, пользующихся услугами Верки (мужчина как волк «потащил» Верку в нишу, этажом выше), и еще более - через плотский утилитаризм и довольство собой ее друзей-собутыльников. В точном осмыслении этих образов современность анализа Марк.

«Человек-пустота». Развал КПСС и СССР, перестройка, реформы, как бы плохо они не шли, и, следовательно, крах нравственных усилий «маленького человека» вести за собой российское общество заставили писателей искать нового альтернативного героя. Именно здесь, в этой точке находится современный момент поиска писателями нового типа альтернативности. Безусловно позитивным аспектом этого поиска является широкая дискуссия в России по поводу того всеобщего, которое могло бы быть выражено новым литературным героем.

Но следует признать, что общественная рефлексия в поисках альтернативного героя движется сегодня, главным образом, привычным путем – инверсией. Не желая попадать в поле религиозного и народнического притяжения, она углубляется в сферу, которую можно понять как небытие, смысл как отрицание какого-либо социального смысла. От одной крайности – воспевания партийной соборности/авторитарности советского общества, формируемого «маленьким человеком» и подавляющего личность Другого, общественная рефлексия шарахнулась в другую – полное нежелание героя видеть Другого. Человек из нового Бога превратился в ничто, из «все» - в пустоту (В. Пелевин. Чапаев и пустота). «Человек-пустота» понимает себя биологически. Поэтому у него нет творческих интересов, не признает ни цели, ни пути, ни ценностей. Образован. Умен. Самодостаточен. Не самокритичен. Статичен. Не нацелен на поиск нового. Наркоман. Алкоголик. Бандит. Это - иной вариант народническо-православной интерпретации человека, осмысливающего себя через бегство от мира, якобы лежащего только во зле, в некое братство (фильмы «Бригада», «Брат-1», «Брат-2»), в котором кроме ценности круговой поруки ничего нет. Вариант бегства из бытия как непрерывного потока новых смыслов в пустоту как смысловую сферу, очищенную от новизны. В той степени, в какой Верка проститутка, мошенница, воровка, шантажистка, она «человек-пустота».

«Человек-пустота» не вышел за рамки дуальной оппозиции «Бог(вождь) – человек», где новым Богом для него является его способность уйти от сложности реального мира в свое простое противостояние ценности повышения уровня всеобщей связи. И такое отторжение человека себя от общества можно понять. Оно результат желания защититься от возможных притязаний общества на свободу личности, реакция на боязнь повторения тоталитаризма в России. Но тотально противопоставляя себя Другому, «человек-пустота» губит индивидуальные отношения как позитивную альтернативу традиционности, соборности, авторитарности, тоталитаризму. Он разрушает основание для сомнения в себе, самокритики, уничтожает в себе возможность формирования основания общественного диалога, убивает свою способность переосмысливать сущность всеобщей связи. Он губит Пушкина в России.

«Победитель зла - защитник справедливости». Другим направлением поиска альтернативного героя стал образ удачливого полицейского, агента 007, все знающего, все умеющего прокурора, лихого участника военных действий. Бесчисленные персонажи детективных фильмов, бульварных романов, боевиков, ужасников в этом варианте служат добру, они носители морали, не оспариваемой с библейских времен. Все в современном Архангеле Гаврииле, Робин Гуде, Илье Муромце, Добрыне Никитиче, казалось бы, выглядит прилично. Но дело в том, что «победитель зла» не создает новых смыслов, не формирует нового человека. Он статичен. Охраняет сложившееся. Это отражение некой мечты обывателя, того, что хорошо бы, что бы оно было. В этом массовый успех «Властелина колец», истории о Гарри Поттере, историй о чудесах, детской литературы. Образ «победителя зла» не лежит в эпицентре рефлексии динамичного общества, в котором устоявшиеся культурные нормы быстро меняются. Верка, в той степени, в какой она своим мошенничеством наказывает жадных до дармовщины мужчин и кормит друзей-бомжей, тоже «победитель зла-защитник справедливости». Этакий современный Остап Бендер. Но в этом качестве типологически она, как и ее жертвы, традиционна, статична и не способна к формированию новых смыслов. «Победитель зла» это отражение традиционных целей и потребностей человека, а не их творческое переосмысление, причем отражение сказочное. Это современная модернизация, постмодернистская реанимация «справедливого правителя», родившаяся в далекую допушкинскую эпоху.

«Справедливый правитель», человек «ни то, ни се», «маленький человек», «человек-пустота», «победитель зла-защитник справедливости» это результат неспособности отказаться от инверсионного способа мышления, метания между сложившимися стереотипами, опоры на привычные, накопленные столетиями смыслы всеобщего, рассматриваемые как вечные культурные основания. Это литературные герои российского большинства.

Им противостоит «самозванец».

Пушкинский «самозванец» сегодня. «Самозванец» не умер в русской литературе. Сегодня способность протеста против себя традиционного, переосмысления своего прошлого в сфере между сложившимися смыслами необходимо выходит на передний план общественной рефлексии и современной литературы.

Герой рассказа Виктора Астафьева «Царь-рыба» в критический момент своей жизни, когда решается вопрос его жизни и смерти, обнаруживает, что он нравственно пуст. И что его наступающая погибель это возмездие за неверно прожитую жизнь. И перед лицом почти неминуемой смерти в нем происходит разрушение, обрушение сложившегося представления о ценности прошлого опыта. И эта духовная катастрофа, с одной стороны, опустошает его, с другой, расчищает смысловое поле для возможного формирования себя как новой личности. Этот же смысл динамики героя - в основе романа Михаила Шолохова «Тихий Дон». Главный герой романа разочаровывается и в пути, защищаемом белыми, и в пути, отстаиваемом красными. Он отказывается от военных действий как способа решения проблем. Не защищенный ни теми, ни другими, он в конце романа встает на исключительно опасный путь в условиях, когда столкнулись две тоталитарности. Но эта деструкция своего прошлого опыта становится для него единственно возможным путем выживания как независимой личности. В рассказе Василия Шукшина «Калина красная» герой, бывший уголовник, пытаясь быть независимой личностью, отвергает и мафиозную антисоциальность своих бывших дружков, и пошлость социальности того общества, в которое он вернулся после заключения. Это двойное отрицание социальной статики с позиции ценности социальной динамики ведет его к гибели. Но умирает герой рассказа личностью – в критической точке самопознания он не изменил формировавшемуся в нем новому способу мышления. В песне Владимира Высоцкого «Идет охота на волков» волки становятся людьми, потому что нашли в себе способность измениться. Эта перемена меняет отношение в дуальной оппозиции «охотники – добыча». Человек, осознавший себя личностью, не позволяет рассматривать себя как добычу. Рушится тоталитарное общество. Вчерашний раб, переосмысливший свою рабскую сущность, готов стать субъектом социальных отношений, личностью («мы больше не волки!»). Это все примеры логики литературных «самозванцев», начавшихся в России с Пушкина. Примеры можно продолжить.

Вывод Марк о том, что в начале рассказа Верка – одна, а в его конце - другая, меняющаяся, дает ключ к пониманию смысла рассказа через логику самоизменения, развития, становления, переосмысления. Верка – рефлектирующий человек и будущий «самозванец». У европейских и пушкинских «самозванцев» есть элементы программы переосмысления и себя, и общества, у Верки – лишь неосознанное ощущение того, что она должна как-то изменить свою жизнь. Но эти персонажи роднит существенное сущности «самозванства». Бесстрашие Дон Кихота, трагедия Гамлета, философствование Вальсингама, мужественная решимость Черкешенки, Дон Гуана и стихийный Веркин поиск тепла у людей, которых она обманывает, начинается с переживания раздвоенности в себе и чувства одиночества. Эти персонажи сближает трагическая нота утраты человеком связи с обществом, в котором он живет, возникшей между ними пропасти. Тема одиночества одна из основных в творчестве Марк. С мучительного ощущения одиночества начинает формироваться в рефлектирующем человеке то, что впоследствии переходит в ересь, диссидентство, «самозванство», протест, в путь, который оказывается путем к себе-другому. Будущие и состоявшиеся «самозванцы» не бегут от одиночества ни в религиозность, ни в революцию, ни в народничество, ни в державность, ни в преступное братство. Их роднит неосознанная, либо рефлектируемая творческая и трагическая попытка переосмыслить свое исторически сложившееся Я через оппонирующего Другого в себе, через нарастающее внутреннее противоречие между традицией и инновацией, статикой и динамикой, через возникшую потребность изменить смысл диалога с людьми, переопределить, переформулировать привычную интерпретацию сущности всеобщего, прорваться к некому новому типу всеобщей связи.

И сегодня, в разгар поиска новой меры альтернативности пушкинский «самозванец» устойчиво присутствует в постсоветском писательском мышлении, активизируя сдвиги в обществе как неполитическое основание грядущих либеральных реформ и формируя новый тип общественного менталитета.

Но решающего перелома ни в динамике русской литературы, ни в менталитете русского человека пока не произошло.
1   2   3

Похожие:

А. П. Давыдов Трудный путь к себе другому iconАлександр Мень Трудный путь к диалогу «Трудный путь к диалогу»: Радуга; 1992
Имя отца Александра Меня знают сегодня почти все честные и думающие люди в нашей стране. В его книгах, впервые опубликованных за...

А. П. Давыдов Трудный путь к себе другому iconВ. Т. Лободин предлагает на суд читателей свою новую книгу из серии...
В. Т. Лободин предлагает на суд читателей свою новую книгу из серии «Путь к единству». Автор ведет задушев­ный разговор со своим...

А. П. Давыдов Трудный путь к себе другому iconСборник Издательство "путь к себе"
Знаменитые йогини. Женщины в буддизме. Сборник. М.: Тоо "Путь к себе", 1996. — 256 стр

А. П. Давыдов Трудный путь к себе другому iconМорев Максим Олегович 23. XII. 2011
Светлый путь путь добропорядочности, добродетели, общественной полезности и перспективности; путь хорошего человека

А. П. Давыдов Трудный путь к себе другому iconРабота на муниципальный конкурс «Воспитать человека» Подготовила:...
Я, Потапова Светлана Леонидовна, работаю в этой школе уже 18 лет. И все эти годы я являюсь классным руководителем. На сегодняшний...

А. П. Давыдов Трудный путь к себе другому iconКак нас учат
«Вся твоя жизнь бумага. Приложил к себе и отпечатал. И пусть ты опять эгоист, но тебе от этого стало легче. А может вся наша жизнь...

А. П. Давыдов Трудный путь к себе другому icon«уверенность в себе»
Уверенность в себе – одно из важнейших качеств лидера, которое можно достаточно эффективно развивать. Для оценки степени уверенности...

А. П. Давыдов Трудный путь к себе другому iconОпыта
Русский язык- предмет достаточно трудный. Даётся многим детям тяжело, и, как правило, теряется интерес

А. П. Давыдов Трудный путь к себе другому iconДревняя и современная наука
Братья! Предмет, о котором я буду беседовать с вами сегодня и в трех следующих лекциях, весьма сложный и трудный

А. П. Давыдов Трудный путь к себе другому iconЮрий Андреев Мужчина и женщина Путь человеческий путь звездный
И. Северянин. Земное небо Летит над океаном толстый "Боинг". Движется в проходе меж креслами

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
exam-ans.ru
<..на главную