Александр Шнель Памятник прошлому




НазваниеАлександр Шнель Памятник прошлому
страница1/3
Дата публикации23.08.2013
Размер0.53 Mb.
ТипДокументы
exam-ans.ru > Военное дело > Документы
  1   2   3


Александр Шнель

Памятник

прошлому

Санкт-Петербург 2000 год
Родной и любимой сестре Кире Земской посвящаю

(за подначку)

1. Всегда думал, что жизнь впереди, а оказалось - она сзади.

2. Жизнь - это миг между прошлым и будущим.

3. Жизнь - это тире между датами рождения и смерти.

4. Жизнь - это не то, что прожил, а как ты к этому относишься.

В условиях тоталитарного режима, в атмосфере всеобщего наушничества и предательства, когда поступок Павлика Морозова расценивался как патриотический подвиг, сведения о моем происхождении носили характер случайных и очень ограниченных. Попросту взрослые не очень распространялись о том, что было до моего появления на свет, видимо опасаясь детского неразумного языка. Однако некоторые сведения достигали моего слуха и общее представление о семейных корнях я получил.

В середине XIX века Санкт-Петербургский переплетчик Фридрих Редигер выдал свою единственную дочь замуж за Александра Шнеля, эмигранта из Австро-Венгрии. Он был родом из Будапешта и перебрался в Россию в поисках счастья.

Невеста была некрасива, с плохой фигурой, но весьма образована, хорошо воспитана и богата. Жених был хват, очень импозантен, высок ростом, с хорошими коммерческими способностями. Мария-Луиза-Амалия Редигер и Александр Шнель были мои бабушка и дедушка по отцу.

Новобрачные поселились на Конюшенной улице. Со времен Петра I там селились финны и приглашенные в Россию немцы. На той же улице находились финская церковь и немецкая кирха со школой «Петер Шуге», в которой, в свое время, учился отец. Принадлежность Редигеров к финнам подтверждает еще то, что мой дед имел дачу на Иматре (водопад в Финляндии), и школьные каникулы проводились там. Зимой всей семьей выезжали кататься на лыжах в Финляндию.

Редигер был стар, а Шнель молод. Вскоре Санкт-Петербург получил солидную переплетную фабрику(60 человек рабочих) на Большой Конюшенной улице д.№11.

Прославленная фирма А. Шнель стала поставщиком двора Его Императорского Величества, а ее глава получил статус купца Первой гильдии. Переплеты из сафьяна, тесненного золотом, ценились на уровне Фаберже.

Не взирая на то, что у супругов было четверо детей, жизнь их не сложилась. Муж был гуляка и самодур. Он занимался производственными и коммерческими делами, предоставив жене три «К» - кухню* кирху и «киндер». Из семейных анекдотов известно, что каждое утро отец семейства устраивал «Утро льва» - хлопал дверьми платяных шкафов и орал, что ему нечего надеть, те же шкафы ломились от костюмов и обуви. Болея оспой, лежа в темной комнате, он заставлял бабушку (и только ее) гладить лицо гусиным пером, чтобы снимать болезненный зуд. Зато, по выздоровлении, лицо осталось такое же гладкое, как до болезни.

Дедушка очень любил клюквенный кисель на десерт, но не любил пенку. Бабушка (и только она) часами мешала кисель, пока он остывал, но зато пенки на киселе не было. За воскресным столом дедушка протягивал бабушке тарелку, чтобы положила ему кусок пирога и говорил: «Забудь, что мне». Следом старший сын, Федор, протягивал бабушке свою тарелку со словами: «Не забудь, что мне». Вот такая веселенькая была атмосфера в семье.

Бабушка Мария была строгая, справедливая, но« С характером. Нам, детям, это очень не нравилось. Она требовала разумности и четкости в поступках, дисциплины и самостоятельности. Я не любил гречневую кашу, а бабушка на завтрак давала целую тарелку размазни с молоком. Я упрямился и не ел. Тарелка стояла до обеда, но обедать мне не давали, пока каша не будет съедена. Я упрямился и, в результате, не обедал. Зато на ужин сметал все подряд, и кашу с молоком, и обед. На следующий день я уже не привередничал. У бабушки Марии был нордический характер. Вся она была какая-то очень правильная, современная. Читала газеты, не верила в Бога, скептически относилась к предрассудкам. Став взрослыми, мы ее оценили и очень полюбили. Дома взрослые говорили на немецком языке, особенно, когда хотели что-нибудь скрыть от нас. Если к нам обращались, мы упорно отвечали только по-русски. Мы - это я, Василиса и Федя. Аналогичная картина была в семье Сони. Она и Нелли по-еврейски понимали, а отвечали только по-русски. Взрослые с этим мирились, особенно мои. Надо не забывать, что у меня была далеко не русская фамилия. Как я уже говорил, знание иностранного языка, в те времена, вызывало нездоровое подозрение некоторой части общества. Этим объясняется то, что подавляющая часть наших современников не знает иностранных языков.

Но вернемся к деду, и его фирме. Злые языки говорили, что дед часто повторял фразу: «У меня детей четверо законных и сорок незаконных». Это могли быть и сплетни. Как бы то ни было, но к началу первой Мировой Войны семья развалилась. Федор уехал в Германию, Анна эмигрировала в Норвегию. Тетя Маня стала профессиональной революционеркой-коммунисткой и вынуждена была уйти из дома. А мой отец, не пожелав продолжать переплетное дело, поступил в Университет на физмат и избрал путь ученого.

В семидесятых годах с женой и дочерью мне удалось попасть в библиотеку Эрмитажа. Нас, естественно, интересовали переплеты нашего знаменитого предка. Нам их показали. Мы было приятно поражены мастерством и вкусом, с каким были выполнены эти изделия. В 1979 году Эрмитаж устроил выставку Шнелевских переплетов. Василисе посчастливилось на ней побывать, а я в это время был в служебной командировке.

После окончания учебы (в 1957г) я сдавал учебники в букинистическую лавку. Старый букинист, услышав мою фамилию, вскинул удивленно голову и сказал людям, толпившимся вокруг: «Теперь мало кто помнит эту фамилию, а когда-то она гремела во всех книжных магазинах, и все известные писатели считали за честь переплетаться у Шнеля.»

Несколько раз я встречал упоминание о нашей фамилии в периодической печати («Листок агитатора», «Вестник искусств»). Однажды, в одной из библиотек Приморского края мне попалась толстая книга, старинный(1912г) свод, своего рода справочник. Там рекламировалась фирма «Шнель», и давались все ее координаты. С приходом революции фирма перестала существовать, обрела забвение и теперь известна лишь малому числу узких специалистов да нескольким, оставшимся на этом свете, родственникам.

Своего дедушку по матери я не знаю, он умер еще до моего рождения. Смутно помню прабабушку, она умерла, когда мне было пять лет. Но зато бабушку Шуру, или, как я ее звал, «маму старенькую», я помню великолепно. У нее было два мужа. Имя «мама старенькая» говорит само за себя. Мое детство прошло под крылом этой доброй русской женщины. Она меня растила, холила, нянчила, воспитывала, водила в церковь и заботилась обо мне, как настоящая мать. Маме было некогда, она работала, а бабушка была всегда со мной, всегда рядом. Так было в детстве (до шести лет).

В отличие от бабушки Марии характер у нее был кроткий, мягкий, патриархальный. Никогда не забудутся ее пироги, ее блины, ее варенье. Она умела удивительно вкусно готовить. Никогда не принуждала, есть то, что не нравилось. Например, в капустном пироге она делала полосу моркови «для себя». Мы все не любили и не ели. Бабушка никогда не настаивала. Она меня баловала. И, как всегда в таких случаях, я хорошо «выкобенивался», но любил ее беззаветно. Она умерла в 1938 году, ей было 68 лет. Мамина жизненная драма помогла ей рано сойти в могилу. Свои последние десять лет она жила в семье младшей своей дочери, Елены. Когда ее хоронили, я, в февральский мороз, шел за гробом без шапки. А от дома до Охтинского кладбища было далеко.

В 1914 году Германия объявила войну России, и патриотический дух россиян настолько распалился, что началось гонение на все немецкое. Жгли трости, зонты, шляпные коробки, чемоданы, книги и всякие другие предметы с немецким клеймом.

А Санкт-Петербург стал Петроградом.

Отца вытурили из Университета за немецкое происхождение. Семью выслали из города. Мой дед, не теряя зря времени, собрал манатки и смылся в свой родной Будапешт. Там он начал новое дело - основал завод оконной фурнитуры. Лохмотья семьи - бабушка Мария, отец и тетя Маня - осели в Пензенской губернии, в городе Нижний Ломов. Так им было приписано.

Отец преподавал в городской женской гимназии математику и физику. В 1917 году эту гимназию заканчивала красивая, стройная и очень милая девушка, Машенька Романова, дочь скромного почтового служащего. Отцу его прилежная ученица приглянулась, и он приложил все усилия, чтобы она стала его женой. Я появился в мае 1919 года.

Отец и тетя Маня в это время служили в Красной Армии. Шла гражданская война. Было голодно. Я рос на пшенной каше и овсяном киселе. В 1922 году демобилизовался мой отец, он стал работать в сельскохозяйственной артели. Жизнь стала налаживаться. После демобилизации тетя Маня, потеряв мужа, он был расстрелян бандитами, с двумя детьми вернулась в Петроград. Бабушка Мария уехала к ней, помогать воспитывать детей. С ней уехал и отец. А в 1924 году (после смерти Ленина) к отцу в Ленинград приехали я, мама и бабушка Шура. Так я стал ленинградцем.

С Нижним Ломовым в эти годы мы еще не порвали, так как там оставались мамины братья Миша и Коля, и сестра Елена. Братья только что женились, а тетя Лена, несколько позже, тоже перебралась в Ленинград, вышла замуж и стала ленинградкой. Бабушка Шура в поездку на родину обычно брала меня, а в этом году (1924) уехали все, так как маме надо было рожать мою сестру, Киру. В Ленинграде остался отец, один. И случилась беда...

Отец ушел из дома. Ушел внезапно, в другую семью. Ушел к другой женщине, оставив у мамы на руках меня, шестилетнего, сестру, годовалую и престарелую мать. Это был первый удар по моим родным женщинам.

Трудная жизнь началась у мамы. Прежде всего - нужда! Она работала делопроизводителем на одной из кафедр военно-инженерной академии. Оклад маленький, да еще и тифом заболела. Это тоже ее сильно подкосило. Бабушка билась, как могла. Отец денег давал очень мало и не регулярно. Даже крохи бабушке приходилось выпрашивать, останавливая его в подворотнях.

Видимо мама была очень хороша собой, если наголо остриженная (после тифа) и весьма скромно одетая, да еще с такой семьей, имела поклонников. Особенно за ней ухаживал выпускник академии, бывший офицер царской армии, человек дворянского происхождения, прошедший гражданскую войну, командир Красной Армии, Григорий Ильич Кишинский.

По окончании академии молодой военный инженер-химик сделал маме предложение. Мама дала согласие на брак, но на этот раз она оговорила условия, что рожать больше не будет. И тут же они с отцом поделили детей. Кира оставалась в новой маминой семье, а я передавался (как мальчик и старший) в семью отца. Таким актом отец мой уходил от алиментов, а я приобретал мачеху. Представляю, как нелегко было моей маме пойти на этот шаг. До самой старости, до последних своих дней, она носила эту обиду в сердце, и слышать не могла имени своего первого мужа. Вскоре Григорий Ильич получил назначение в Тверь и мама с Кирой покинули Ленинград.

И зажил я в новой семье отца. Первое время Ольга Давыдовна очень мной занималась. Она не работала, ждала ребенка, и все свободное время уделяла мне. Она со мной гуляла, читала мне и приучала читать самостоятельно. ЕЁ семья не одобряла её брака. Все осуждали её, называли её поступок аморальным. Она их не слушала. Она была, как кошка, влюблена в отца. Обладая упрямым и взрывным характером, умная, умеющая добиваться цели, Ольга принадлежала к тем натурам, которые идут напролом, сметая на своем пути все препятствия. Она была однолюбом. Впоследствии, в зрелые годы, единственным оправданием ее действий я видел в беззаветной преданности и, безусловно, в безграничной любви к моему отцу. Она была ему не только женой, но и товарищем: гоняла на велосипеде, ходила на лыжах, играла в шахматы и преферанс. Старалась всегда быть рядом. Совершала с ним прогулки.

До революции семья Ольги Давыдовны жила на Моховой улице в доме Мусина-Пушкина и занимала большую барскую квартиру на втором этаже. После революции большинство квартир в Ленинграде подверглось уплотнению, перестройке, к ним вселялись новые люди, и дошло до того, что жильцов стало 30 человек. Но каждой семье принадлежала одна комната.

Мать моей мачехи, Евдокия Антонова, сестра мачехи, Татьяна с сынишкой Володей, брат Евгений и Марья Александровна, подруга Татьяны и Ольги с детских лет, одинокая, ставшая членом их семьи, очень симпатичная и скромная женщина, все они имели по комнате. Немного о каждом из них.

Бабушка, Евдокия Антоновна Мирочник, в девичестве Анкудинова, весьма колоритная натура. Невысокая, неполная, полу татарского типа, немного прихрамывала на одну ногу. Она получила светское воспитание, что старалась передать своим детям. Прекрасно играла на рояле (только по нотам), инструмент всегда был в доме. Чтобы жениться, Мирочник крестился. Мужа Евдокия не любила, не ладила с ним, хоть это не помешало ей иметь от него четверых детей. Когда муж очень приставал, предлагала ему три рубля «на девочек». Я его не знал. Он пропал без вести где-то в Сибири, в голодные годы, уехав за мукой. Был он ювелиром, но в его деньгах бабушка не нуждалась, а имела свое «дело», швейную мастерскую, которая обшивала весь полусвет Петербурга. В молодости, по ее рассказам, был у нее любовник, артист музкомедии (довольно известный), Мишенька Ростовцев. Он был друг дома и часто, по воскресеньям, обедал у них и играл с бабушкой на рояле в четыре руки.

Было у нее две страсти: А.С. Пушкин и Наполеон. По героям «Евгения Онегина» она дала имена: Евгений, Татьяна, Владимир (был убит, но не на дуэли, как в романе, а на фронте, в гражданскую войну) и Ольга. Маленький Женя очень хорошо рисовал, так она заставляла мальчика рисовать Наполеона по памяти, и он так «насобачился», что выдавал ей его изображения чуть ли не каждый день. Обожала играть в карты. Я составлял ей компанию, особенно, когда мне нужны были деньги. Отчаянно жульничая, я выигрывал у нее в «66» гривенник, и мы шли вместе в кино. Она меня очень любила.

Уйдя из семьи в самостоятельную жизнь, я поселился у бабушки в комнате, и она была мне верным товарищем, даже способствовала моим шалостям с девушками и прикрывала мои похождения. До глубокой старости она была независима от детей и всегда говорила: «Им и так тяжело живется. А мне много не надо, я сумею себя прокормить».

И обшивала нарядами всех подруг своих дочерей. Тем и жила, а умерла в блокаду.

Татьяна, старшая сестра моей мачехи, совсем другого склада, чем у Ольги. Она была светская дама, блестяще знала французский, любила танцевать и флиртовать, имела четверых мужей. Последний муж флотский офицер был младше ее на восемь лет. От первого брака имела сына, Володю. Вовка был младше меня на два года. Очень хороший мальчик, увлекающийся, любознательный, общительный Погиб в боях под Сталинградом. Татьяна всегда очень скорбела о нем и, по большому счету, была одинока. Занимала она большой пост - была главным бухгалтером треста хлебопечения (наверное, потому легко пережила блокаду). Мы с ней были очень дружны и даже доверяли друг другу интимные стороны жизни, но это уже в моем зрелом возрасте. Уже, будучи на пенсии, она пристрастилась к городу Сочи, ездила туда каждый год и ухитрялась жить в гостинице Приморская совершенно бесплатно, обшивая весь персонал нарядами и удивляя весь пляж своими заплывами «в Турцию». Уезжала в мае, приезжала в октябре. Прекрасный компаньон, интереснейший собеседник. С ней мне всегда было легко и весело. Мы дружили. В конце жизни у нее был перелом шейки бедра, да и кроме того ноги очень болели. Умерла она в пансионате для одиноких, куда ее пристроила моя незабвенная сводная сестрица Ирина, с которой Татьяна последнее время жила в двухкомнатной квартире. Ее похороны, одновременно, явились последним моим свиданием с Ириной.

Евгений - «светский лев». Весельчак, юморист и балагур. Я застал его уже разведенным с первой женой; красивая была женщина, поставила ему рога уже в первый год брака. Он тут же развелся и завел любовницу, очаровательное существо. Верочка Стабеус была балериной и обладала такой сексапильностью, что я, глядя на нее, весь дымился. В бесшабашной молодости Женя на лихом коне гонял Махно и Петлюру по всей Украине. Из первой конной он прихватил на гражданку буденовку, звонкие шпоры, острую шашку да красные галифе с кожаным задом. На этом его гусарская жизнь не кончилась. Он преподавал верховую езду в кавалерийской школе. Я любил бывать у него в манеже по праздникам. От арены пахло лошадьми и свежими опилками. Курсанты демонстрировали выездку лошадей, лошади демонстрировали балетные па. Наездники на полном аллюре брали барьеры, жонглировали пиками и с разбойничьим свистом рубили лозу. Я глазел на все это, открыв рот, и хотел быть таким же «тоннягой-пистолетом», как дядя Женя. Он был оптимист, легкий человек, прекрасно играл на рояле.

Его вторая жена, Нина Александровна, урожденная Энгельд-Фреймер, она родила ему сына, Мишу. Миша трагически погиб, будучи на военной службе в Германии в 1958 году. Грузовик с двумя десятками солдат сорвался с моста в реку и затонул (на братскую могилу в Потсдаме теперь моя внучка кладет цветы). Жили они с Ниной очень скромно. Она не работала, а Женя трудился на заводе ЛОМО в качестве технолога по раскрою листового материала. Зарабатывал не много, но, видно, его ценили, так как, будучи на пенсии, он два месяца в году подхалтуривал на прежней должности. Нина, будучи хозяйкой экономной, кое-как сводила концы с концами.

Всю жизнь Женя чем-нибудь увлекался. Он приобрел патефон и создал огромную коллекцию пластинок. Но главной его страстью и увлечением была живопись. Писал он талантливо, лучше многих профессиональных художников. Писал и маслом, и акварелью, и карандашом. В основном рисовал пейзажи, реже портреты. Очень любил писать натюрморты с фруктами, грибами и посудой. Никогда ничего не читал. Его жена считала чтение пустым занятием и вконец отучила его от книг. Татьяна, сама очень читающая, страшно возмущалась. Был он спортивен, очень хорошо плавал, прыгал в воду.

В Симеизе в ту пору была скала «дива и монах». Теперь осталась только «дива», «монах» был разрушен землетрясением. Так вот Женя прыгал с этой скалы в Черное море. Меня он любил. Отучил картавить букву «Р» и научил танцевать чарльстон. Я платил ему взаимностью. К концу жизни дядя разбогател. Этому способствовало то, что он получал хорошую пенсию как ветеран трех войн, Нина тоже как жена такого ветерана. Кроме того он начал продавать свои картины, иногда снимал копии. А потребности сократились. Где кончается бедность - начинается жадность. Женя стал скуповат. Они с Ниной переехали в пансионат для ветеранов на Крестовый остров. Сдав свою однокомнатную квартиру на ул. Кустодиева государству, Женя не дожил до ста лет всего пять месяцев. К сожалению я был в Москве и на похороны не попал. Нина скончалась месяцем позже. Завещания он не оставил, а главное его имущество составляли картины. Они были растащены персоналом пансионата. Может быть, Ирине удалось что-нибудь спасти, не знаю. У меня же сохранились пейзаж и два натюрморта.

бот все мы и жили в этой большой, теперь коммунальной квартире. Каждая семья имела свою комнату. Кто в коммуналке не жил, тому трудно понять, как могут ужиться вместе восемь семейств, или 30 человек. У всех разный характер, разные интересы разные материальные возможности. Зависть, сплетни и прочие прелести. Туалет один, а утром всем надо, кому в школу, кому на работу. А ведь могут быть больные, старые, новорожденные с пеленками и истошным криком. А еще клопы, как символ коммуналок.

По воскресеньям из всех комнат несло букетом керасиново-хлорофосного «амбре» - это травили клопов. Порой, когда не было денег на хлорофос, или не могли его достать, из-за вечного дефицита, поливали места их скопления кипятком из чайника. Тогда пахло сырой свежестью. Клопы предпочитали селиться под обоями на стенах, соображая, что тут их достать будет труднее. Доведенный до отчаяния бесконечной войной с паразитами, отец принял радикальное решение. Он содрал все обои, до голых стен, и покрасил комнату масляной краской. Краска была тепло-розового цвета. Этот ремонт обошелся невероятно дорого, но зато мы навсегда избавились от неприятных жильцов.

Семья моего отца занимала самую лучшую комнату в квартире. Это была бывшая бильярдная. Когда-то параллелепипед комнаты занимали два бильярдных стола, поставленные поперек его длины. Поэтому сама комната условно делилась на две половины: по стенам полуколоннам и, а по потолку - лепниной. Одна, короткая, стена выходила на улицу двумя колоссальными окнами. Старинная мебель, искусно подобранная Ольгой Давидовной, была расставлена так, что обозначала прихожую, спальню, и столовую. Большой буфет красного дерева павловских времен, поставленный поперек комнаты, отделял спальню от столовой. За буфетом стояли две кровати: двуспальная - для родителей, и односпальная - для Ирины. Между кроватями стоял старинный, еще дедушкиных времен, столик белого мрамора, когда-то служивший туалетом. Столовая обозначалась ковром, лежащим под большим круглым обеденным дубовым столом. Между двух окон стоял чайный столик с красивым самоваром и полоскательницей. Слева - тахта с тремя подушками и двумя валиками. Она имела под матрацем ящик, в котором лежали мои спальные принадлежности. На тахте (ее называли аттаманка) спал я. У противоположной стены стоял письменный стол отца. Стол был старинный, резного дуба, покрытый зеленым сукном. Две тумбы по бокам имели по три выдвигающихся ящика, и каждая из них закрывалась дверкой с вырезанной мордой рычащего льва. Кресло тоже было резное с лапами льва и подлокотниками в виде львов. Словом, полный зверинец. На столе стоял старинный письменный прибор серо-зеленого мрамора с бронзовым литьем. Он содержал две стеклянные чернильницы на, объединяющей их, мраморной доске. Настольная лампа, как факел, в руках бегущего бронзового юноши. Бокал для ручек и карандашей на мраморной подставке. Пресс-папье с массивной мраморной пластиной и бронзовой ручкой. Письменный прибор был очень солидный, красивый и вызывал уважение. Но главным украшением комнаты была изразцовая печь, чудо старинной техники. В нее закладывались дрова, а после того, как они разгорались, печь герметично закрывалась бронзовой красивой дверцей и самостоятельно горела. Два дня печь держала тепло. У нас во дворе, в бывших каретных помещениях был свой дровяной склад. Каждое воскресенье мы с отцом пилили, кололи приготовленные с лета дрова, которые покупали по талонам, распределяемым администрацией дома. Дрова носили в вязанках прямо в квартиру, на второй этаж. Запас дров на неделю хранился в комнате, между печью и полуколонной. Раздевались тоже в комнате, у входной двери. Место прихожей обозначалось двумя платяными шкафами.

Пищу готовили в большой общей кухне, заставленной кухонными столами, со стенами, увешанными полками с кастрюлями и огромной, когда-то топившейся плитой, теперь служившей вместо несгораемого сундука, на котором стояли примуса и керосинки. Они жужжали, как шмели, коптели, как головешки, и закоптили потолок и стены до цвета черного бархата.

Ванна в квартире была, но она не работала: в ней стирали. Мыться ходили в баню. Мы с отцом мыться не любили. Каждую субботу Ольга Давыдовна насильно выталкивала нас на эту экзекуцию.

Время шло. Скоро у отца и мачехи родилась девочка. Это было в 1926 году, в июле, когда мы жили на даче в Сестрорецке. Ко мне интерес сразу же ослаб, и я гулял сам по себе. Отец очень любил дочку, баловал ее, уделял много внимания. Она росла капризной и обещала стать эгоисткой.

Надо сказать несколько слов об отце. В семье не без урода (это, конечно, в хорошем смысле). Не знаю, откуда у нас в семье с явно гуманитарными наклонностями оказался человек с математическим складом ума. Отец много читал и следил за новой литературой. Желая понять, чем он увлечен, я иногда заглядывал в его очередную книгу и порой безмерно удивлялся, обнаружив вместо литературного произведения текст, испещренный математическими знаками, формулами и выкладками. Штудируя эту сухомятину, отец реагировал так, как будто читал захватывающий детективный боевик: порой улыбался, охал, вскидывал брови, махал руками. Словом, был во власти эмоций, проявляя их в соответствии с текстом. До меня это не доходило. Он был великолепным лектором. Умел сочетать фразу с жестом, одновременно чертя мелом на доске. Этот прием был очень эффектен и, безусловно, явился его риторической находкой. Обладая приятным голосом с небольшим акцентом, он завораживал аудиторию, долго и крепко удерживая ее внимание. На его лекции со всех потоков шли студенты, как идут в театр на любимого артиста, а многие студентки были его поклонницами..., но не хочу сплетничать.... Он был выше среднего роста, чуть меньше меня, был близорук и носил очки со школьного возраста. В двадцать пять лет был совершенно лысым. В пору своей женитьбы носил бороду, но я его с бородой не помню. А голову он брил постоянно. Как я понимаю, внимание к себе отец заслужил не столько внешностью, сколько мужской статью, эрудицией и разговором. Я не помню, чтобы отец как-то особенно готовился к лекциям. А учебники он издавал своеобразно, сажал на лекции стенографистку, и она записывала очередную тему, механику, электричество, оптику и т.п. Оставалось только отредактировать и сдать в типографию. Со своими ассистентами он все время что-то строил, собирал, ставил какие-то опыты. Мало того, в этом ключе я вспоминаю разговоры о телевизоре, расщеплении атомного ядра, космонавтике. Не надо забывать, что это было в конце двадцатых, в начале тридцатых годов. Как я уже сказал, отец заведовал кафедрой физики в с/х институте. Институт располагался в Федоровском городке, в Пушкине. Это было бывшее Царское Село с его дворцами, парками, памятниками, соседством с Павловском, Баболовом и Пулковом, с Лицеем, в котором воспитывались Пушкин, Дельвиг, Кюхельбекер. В се это составляло ауру 18-19 веков, т.е. расцвет русского искусства царствования Павла Первого, Екатерины Второй, Александра Первого, Николая Первого и такого события для России, как Великая Отечественная война 1812 года. Четыре года подряд, с 1931 по 1935, мы жили летом в Царском Селе. Начинались летние каникулы, и студенты разъезжались, а жизнь института замирала, кроме опытных ферм, полей и огородов. Тогда из трех комнат на кафедре мебель сгружалась в четвертую, а на освободившейся территории размещалась наша семья.

По чистому совпадению мне лично крупно повезло. У меня появилась подруга. Вера была моя ровесница. Очень эрудированная, очень начитанная, она принадлежала к интеллигентной семье сотрудников моего отца. Я с утра сажал Веру на раму велосипеда, и мы с ней носились по окрестностям, изучая ту эпоху воочию. Вечерами, или в плохую погоду, мы запоем читали Пушкина, Лермонтова, Грибоедова, дополняя наши знания. Нам было весело вместе, интересно и полезно. Время летело незаметно, и к осени мы расставались с надеждой на встречу следующим летом. Эта дружба сыграла важную роль в моем общем развитие. В Пушкине жил модный тогда писатель Алексей Толстой. Тот самый, у которого домработница в его отсутствие по телефону отвечала: «Графе ушёл’с в райкоме.» Отец был знаком с Толстым и частенько составлял ему кампанию в преферанс, а я, в это время, играл в теннис на их домашнем корте с Никитой и Дмитрием, сыновьями Алексея Толстого. Впоследствии Никита стал профессором физики в ЛГУ, а Дмитрий - довольно неплохим композитором. Но после войны я с ними не встречался. Пару раз мы с отцом участвовали в охоте, которую затевал Толстой с писателем Липатовым. Охота проходила на заливных лугах реки Оредеж, в местах, где она впадает в реку Лугу, километрах в десяти от станции Толмачево. С большим интересом наблюдал я за работой натасканных сеттеров на водоплавающую дичь, на уток и всякую мелочь: куликов, бекасов и прочую болотную живность. Мы с отцом, не имея собак и ружей, были активными наблюдателями и занимались ощипыванием невеликих трофеев и приготовлением немудреной пищи. Мы не гнались за добычей, а наслаждались природой, лесом и речкой, обществом интересных собеседников и умных породистых псов.

Я уезжал на воскресенье то к бабушке Марии в Лесное (там жили мои двоюродные брат и сестра), то к бабушке Шуре (где тоже жила моя двоюродная сестра, Кира). Учился я плохо. Много играл в спортивные игры, занимался в кружке «Спартак» при школе, гонял, как сумасшедший, на велосипеде, катался на лодке, а зимой все вечера пропадал на катке. Был очень неплохо развит физически и здоров. Никогда ни в каких соревнованиях я не участвовал, но зато с удовольствием «делал» какого-нибудь чемпиона. Однажды были скоростные соревнования на велосипеде, которые организовали старшие классы. После соревнований я подошел к выигравшему и предложил потягаться со мной. К его стыду и к удивлению всех велосипедистов я его легко победил. Тоже бывало и на катке. Был случай, когда в очередной драке с мальчишками из другой школы я остался один, все мои соратники разбежались. На одной из прилежащих улиц меняли канализацию и вырыли большую канаву. Я стал прыгать с одной стороны канавы на другую, пока не умотал своих преследователей, и они отстали от меня. До каких тут было занятий....

Учился я плохо. Дневник был испещрен тройками, с редким вкраплением четверок, но чаще - двоек. И никогда не было пятерок. Это понятно, педагоги по инерции считали четверку для меня высшим баллом. Учился я плохо не потому, что был неспособен. Я был предоставлен самому себе, мною никто не интересовался. Меня не спрашивали, как дела в школе, что задано на дом, сделал ли я уроки.... Дневник я давал подписывать отцу, из чувства личной безопасности. Я знал, что ему лень будет читать мне нотации. Кроме неблестящих оценок он еще обнаруживал не очень приятные послания в свой адрес, которые характеризовали не совсем приличное поведение своего отпрыска. Он кряхтел, ставил закорючку и тут же забывал обо мне, все это молча. Но и меня понять надо. Кто же будет учить скучные химические формулы, или решать не менее скучные задачи на тему наполнения бассейна с одной стороны и вытекания из него с другой стороны, когда со всех сторон тебя окружают такие интересные вещи, как: велосипед, с его возможностями быстрого перемещения, каток, с его яркими огнями и духовым оркестром, кино, с такими фильмами, как «Цирк» и «Чапаев» и, наконец, прогулки по Невскому в окружении сверстников и девочек. Поэтому мне приходилось рассчитывать только на свои способности и хорошую память, при условии внимательного слушанья на уроке. А такое бывало не всегда. Отсюда результат. Впрочем, плохо я учился не всегда. Бывали периоды, когда, по выражению Ольги Давыдовны, я «брался за ум». Отец, раскрывая дневник, удивленно вытирал платком свою вспотевшую лысину. «Ну, вот. Ведь можешь же ты хорошо учиться» - говорил он таким тоном, будто это была его заслуга. При этом отношение ко мне теплее не становилось.

Учился я на той же улице, что и жил, на Моховой. В школе №15 (бывшая тенешевская гимназия). В нашей школе сохранился еще дореволюционный состав педагогов. Требования были строгие, а я, естественно, буксовал. В восьмом классе я ухитрился за год побывать на занятиях по немецкому языку шесть раз. Зубрежке квамперфектов я предпочитал кататься на велосипеде. Немка, жена знаменитого профессора Иогансона, автора учебника для средней школы, Маргарита Владимировна, которую я мельком видел несколько раз, вызывала в школу отца. На великолепном немецком диалекте она объяснила ему, что если я на экзамене по ее предмету не получу пятерку, то меня оставят на второй год, это как минимум, а вообще мне грозит отчисление за неуспеваемость. На не менее прекрасном языке отец обещал ей принять меры: он нанял мне репетитора. За десять дней я освоил весь годовой курс, сдал экзамен на пятерку, получил отметку за год «З» и оставил бригаду сантехников без ценного сотрудника. Это был единственный случай, когда отец проявил заботу обо мне. Так я с грехом пополам дотащился до десятого класса.

Жизнь шла. Я рос. В шестом классе у меня появился первый настоящий друг, Володя Лопацкий. Это был мальчик из простой рабочей семьи, на два сантиметра выше меня. Мать, Галина Алексеевна, была модисткой. Отец, Петр Алексеевич, работал в порту бухгалтером. Была у него еще и сестра, Тамара. Она была года на три моложе Володи. Семья была очень дружная и, буквально, выбилась в люди, будучи корнями из деревни. Главой в семье была мать, женщина, с одной стороны властная и строгая, а с другой - очень большой души человек. Она сразу поняла, что я мальчик развитый и способный, без плохих задатков, из интеллигентной семьи, только не ухоженный и лишенный материнской ласки. Она взяла меня под свое крыло, рассудив, что ее сыну будет полезно общаться со мной. Мы с Володей стали вместе делать уроки, вместе ходили в музеи, в театры, на каток, словом, жили как братья. Я пропадал у них целыми днями. Галина Алексеевна стала приучать нас к труду. Она научила меня строчить на швейной машинке, Володя уже умел. В то время в моде были строченые фетровые шляпы. Галина Алексеевна платила нам по пять рублей за каждую. Это были расценки ДЛТ, в мастерской которого она числилась, а работала дома. Под ее присмотром мы научились делать фетровые пояса, тоже тогда модные и плести вуалетки. Тамара делала цветы для женских нарядов. Работы было много, но нам давали ровно столько, чтобы занять лишнее свободное время и отучить от пустого болтания по улицам. За один год с помощью Галиной Алексеевной я заработал столько, что смог сшить себе костюм и купить выходные туфли. Тем самым помог сам себе, ибо отец и его жена этого бы не сделали. Несколько лет общения с семьей Лопацких очень благотворно на меня повлияли. Я имел друга, чувствовал атмосферу «нормальной семьи», где был принят в ее члены. Чувствовал добрую, заботливую помощь и человеческое участие. Потом жизнь нас с Володей развела, после войны мы были только хорошими знакомыми и семьями не дружили, а родители его в блокаду умерли. Но я на всю жизнь сохранил светлую память о них.

А моя семья все больше и больше испытывала материальные трудности. Отец получил кафедру физики в Пушкинском сельско-хозяйственном институте. Стал профессором, а денег не хватало. Тогда он взял работу по совместительству, преподавал математику на курсах повышения квалификации ИТР при «Ленэнерго». А денег все равно не хватало. Рассчитали домработницу. Ольга Давыдовна пошла работать (она была зам. Гл. бухгалтера на заводе «Пролетарий»). Когда жизнь начала налаживаться... снова удар...

В это время мамина семья, теперь уже в Москве, процветала. Мама не работала, занималась домом и хозяйством. Григорий Ильич благополучно служил, регулярно получая следующие воинские звания. В дом пришел достаток.

Появились такие вещи как ковры, пианино, хорошая мебель, посуда, мамина страсть. Сестра хорошо училась, занималась музыкой. Периодически мама приезжала в Ленинград, иногда вместе с Кирой. Она останавливалась у тети Лены в семье, и мы с ней там встречались. Эти свидания бывали всегда радостными и теплыми... И вдруг - беда!... Григория Ильича арестовывают в 1937 году — Он попадает в кровавую мясорубку и чудом остается жив. Получает десять лет и поражения в правах. Мама убита горем, бабушка почернела. И это только начало. Через год маму повесткой приглашают в «большой дом» и арестовывают, без суда и следствия. Просто как жене «врага народа» ей суют пять лет, и отправляют в лагерь. Кира остается без родителей. Чудом родственникам Григория Ильича удается приютить ее у себя и через некоторое время переправить к отцу в Ленинград. Было ей 12 лет.

Итак, в семью отца вошла еще и Кира. Сейчас не помню атмосферы, но буду говорить только о себе. Все складывалось так, что я должен был из семьи уйти. Ни отец, ни мачеха прямо мне этого не говорили. Я соображал сам, хоть был еще очень зеленый, неопытный и беспомощный. Вспомнились слова бабушки Маруси: «Человек, даже при большом образовании, должен знать ремесло, чтобы в трудную минуту не оказаться без куска хлеба». Я не имел ни образования, ни ремесла в руках. Я был обречен на нищету... И вдруг мне попалось объявление о наборе учеников станочников на ленинградский механический завод «Свобода». Из всего объявления я понял только слово «свобода». За свободу я был всегда и очень ее ценил. Я был свободный человек, с неограниченным временем, а потому на следующий день уже заполнял анкету в отделе кадров. Меня приняли в инструментальный цех в качестве ученика заточника и шлифовщика. Это было в сентябре 1938 года. Началась моя трудовая деятельность.

Задолго до войны, в стране были введены анкеты. Это хитроумное изобретение высокоинтеллектуальных чекистов содержало до ста вопросов. Вопросы копали биографию опрашиваемого до седьмого колена. Только круглый дурак или наивный простофиля мог не сообразить, что анкета - это донос на самого себя. Анкета сдавалась в первый отдел, на проверку. Эти гнусные бумаги конечно не проверялись. Для их проверки понадобился бы неимоверно большой штат. В лучшем случае их читали работники первого отдела, надеясь выловить какой-либо компромат на писавшего. Скорее всего, их клали «под сукно». Возней с анкетами «сотрудники» сохраняли вид активной деятельности и собственной необходимости. А еще напоминали карасям, что есть щуки в море... Такие анкеты каждые полгода писал и я. Точнее не писал, а переписывал с хранившегося в запаснике первый раз написанного экземпляра. На вопрос «Были ли вы репрессированы?» отвечал: «Не был». И так же врал на 50% вопросов. Если бы анкеты проверяли, эта, мягко говоря, неточность была бы обнаружена. Как видно, лопухом в данном случае оказывался не я... Отсюда вывод: можно водить за нос те самые органы, которые этот нос суют, куда не надо. Немного подозрительным было то, что, занимая довольно серьезные посты в промышленности, я оставался беспартийным. Объяснялось это тем, что я еще не был готов вступить... И обходилось. Но я забежал несколько вперед. Надо вернуться в 1939 год.

Летом этого года, после окончания десятилетки, я сдал экзамен в Коммунистический институт журналистики. Приемная комиссия была шокирована моей наглостью и наивностью. Сын матери, которая была «врагом народа», захотел стать журналистом!!! И меня с треском — того... Забрав документы, я перенес их во ВТУЗ им. Сталина, при ленинградском металлическом заводе паровых турбин, и был принят на вечернее отделение. Теперь ни о какой свободе речи быть не могло. Надо было днем вкалывать на заводе, а вечером четыре раза в неделю бежать в институт. У меня оказались «хорошие руки» и к весне 1939 года я уже был настоящим рабочим, на хорошем счету и с большим заработком, чем у отца. В это время я уже начал встречаться с девчонками. А с ними я действительно куролесил. Однажды, в компании друзей (Володи Лопацкого и Марка Гинзбурга), меня угораздило заскочить на танцы в текстильный институт. По-моему, это была инициатива Марка, так как у него невеста училась на втором курсе этого института. Мы с ходу перезнакомились с Лидиными однокурсницами, и одна из них мне очень понравилась, звали ее Ирочка Гинзбург. Девушка была своеобразна, даже, я бы сказал, эксцентрична. Сочетая в себе прелестную женственность и необыкновенную смелость, она еще была и чертовски умна, т.е. принадлежала к тому типу, который мне очень нравился. Мы не отходили друг от друга целую ночь, и не пропустили ни одного танца. В перерывах обнаружилось, что Ирина курит. Желая показать, что и я не лыком шит, я в буфете приобрел пачку «Казбека» (тогда это были самые престижные папиросы, впрочем, я в этом ничего не понимал). Теперь я уже сам угощал даму и, конечно, делал вид, что курю. Проводил Ирину домой, мы расстались на неделю, уговорившись «на том же месте, в тот же час». За эту неделю мне предстояло научиться курить по-настоящему, и я дымил по две пачки в день. Когда мы встретились, и я предложил Ирине закурить, она рассмеялась и сказала, что не курит, а просто дурачилась. Я же стал курящим на все сорок шесть лет вперед. А дальше было так. После окончания второго курса, Ирочка уезжала на летние каникулы к себе на Родину, в Житомир. Мы условились, что я возьму отпуск и приеду к ней. Она имела ввиду познакомить меня с родителями. Она была старше меня на пару лет и более серьезна. У меня же ветер свистел в голове, а, может быть, я был недостаточно сильно увлечен. Как бы там ни было, но, как только поезд с Ирочкой скрылся из вида, я о ней забыл. В ту пору тетя Таня с сыном отдыхала в Симеизе и звала меня приехать к ним. Да тут еще Марк собирался ехать в Крым на лето, уговорил меня составить ему кампанию. И махнул я вместо Житомира в Симеиз. Я вернулся домой, меня ждала пачка писем и телеграмм, в которых Ирина беспокоилась по поводу моей пропажи и молчания. Через два дня пришла еще одна телеграмма «Выезжаю, встречай». Еще через два дня, подготовив бабушку Дуню, я понес свою повинную голову на Варшавский вокзал. Но все оказалось зря. Поезд уже пришел и стоял, тяжело отдуваясь усталым паровозом. А по перрону, навстречу мне шла Ирина в сопровождении Лиды. Змея успела сделать свое черное дело и завела Ирину настолько, что она даже не взглянула в мою сторону. Две недели я грустил, а потом встретил Соню, и эта встреча продлилась пятьдесят один год. Из истории с Ирочкой Гинзбург я сделал вывод, что женщин обманывать нельзя, а если уж придется, то это надо делать так, чтобы не обижать.

Мне шел девятнадцатый год, а Соне - только что исполнилось семнадцать. Мы были молоды. Мы как-то сразу, безоглядно, полюбили друг друга. Я, изголодавшийся по ласке и доброму отношению, вдруг почувствовал, что приобрел больше, чем друга. Скоро она стала мне близким и родным человеком. Видимо, женской душой почувствовав мою неустроенность, она тоже тянулась ко мне. Наши отношения быстро приобрели отношения мужа и жены. Соня была практичнее меня, она быстро прибрала к рукам мои неразумные деньги и направила их в нужном направлении. Под ее руководством теперь я перестал быть оборванцем, а выглядел вполне респектабельно, и со мной можно было показаться в любом обществе. Наши отношения не могли пройти незамеченными. Семья Сони и все ее родные, с которыми она меня очень смело познакомила, приняли меня весьма доброжелательно. Соня тоже жила на Моховой улице в доме №28 и мне было удобно провожать ее ночами после танцев или из компаний, в которых мы задерживались до полуночи. Видимо мать и отец смирились с поведением дочери, видя такую беспредельную нашу любовь, и даже летом уехали на дачу, оставив нас наслаждаться в городской квартире одних. Мы, конечно, мечтали пожениться, не задумываясь о том, где и как мы будем жить, но мать нас отговорила, так как мне предстояло идти в армию. Она предложила сделать это, когда я вернусь. Она была мудрая женщина, и мы послушались. А дело было в том, что начиналась Финская война, Ленинград стал прифронтовым городом. С нашего завода всех военнообязанных мобилизовали. Завод получил военный заказ, и мы, оставшиеся, перешли на полуказарменное положение. Работали по 14-16 часов, иногда ночуя на заводе. Мои заработки росли. Я стал одним из ведущих работников цеха. Меня ценили как работника. С вечернего курса в институте сняли отсрочку от армии. Меня призвали, но с отправкой тянули еще год. Институт пришлось оставить.

Стояла страшно холодная зима. Я жил у бабушки Евдокии, а пропадал днями и ночами у Сони, или у ее подруги - Цили. Наш медовый месяц, а так же год, был сороковой. Наша любовь расцвела пышными цветами, и не было людей, счастливее меня и Сони. И вдруг пришло письмо от мамы. Она писала очень скромно о себе, тревожилась за нас с Кирой, сообщила свой адрес и радостную весть о том, что ей разрешили свидание с сыном. Я тут же стал собираться в дорогу. С Сониной помощью набил чемодан продуктами и вскоре после нового года я выехал.

Сейчас уже не помню, как добрался до станции Потьма в мордовской республике. Поезд на этой станции стоит всего минуту. Никто не садился, а сошел я один. Темно. Мороз. Сугробы снега. Недалеко в стороне какой-то неказистый сарай с тусклой лампочкой у входа. Открыв дверь и шагнув в облако пара, я очутился в небольшой пустой комнате с печкой, в которой горели дрова. Дверца печки была открыта, и перед ней на табуретке сидел бородатый мужчина в бушлате, ватных брюках и валенках. На голове у него был малахай с оторванным ухом. Узнав, откуда я, и куда еду, он сказал, что утром будет «кукушка», она привезет этап, а обратно захватит меня до нужного лагеря. Медленно тянулось томительное время. Забрезжил ленивый рассвет. Наконец, часов в десять, когда было светло, на путях показался маленький паровоз, тянувший за собой три вагона. Два из них, с решетками на окнах и с охраной на площадках, отцепили. В третий, предназначенный для пассажиров, посадили меня. Билетов не понадобилось, через некоторое время мы тронулись. Дорога, совершив плавный изгиб, ушла в лес. Мы ехали не быстро, путешествие длилось часа три. Периодически поезд останавливался у каких-то площадок. Вдалеке от железной дороги маячили сторожевые вышки, обозначавшие, как острова, отдельные лагерные колонии. К нам прицепили еще два вагона с решетками и охраной. Опять потянулись унылые картины: лес, сторожевые вышки, дощатые заборы с колючей проволокой. Таких пейзажей было множество. На одной площадке меня высадили. Появившись, как из-под земли, ко мне подошел охранник с винтовкой, проверил документы и велел идти за ним. Он привел меня в проходную. Опять проверил документы, отстегнули дверь, и я оказался на прилегающей к зоне территории. В двадцати шагах было деревянное одноэтажное строение, барак для свиданий. Ни деревьев, ни кустов вокруг не было. В комнате (если эту конуру можно было так назвать) стояли стол, две табуретки и довольно широкий топчан на козлах. Это была двуспальная кровать с двумя подушками, одеялом и довольно чистым постельным бельем. Как потом выяснилось, я находился в женской колонии, которая шила обмундирование и белье для армии. Контингент заключенных состоял из жен репрессированных военных. По негласным законам НКВД жена расстрелянного автоматически получала 10 лет лагерей, а жена военного, который имел 10 лет лагерей и 5 поражения в правах, обходилась пятью годами лагерей. У мамы был второй вариант - приговоры особым разнообразием не отличались.

И вот, наконец, мы с мамой обнимаем друг друга. Долго не можем оторваться, гладим лицо и плечи и бесконечно целуемся. Мама плачет, у меня тоже глаза на мокром месте. Сутки проходят с поразительной быстротой. Нет конца вопросам. Я еле успеваю отвечать, так как маму интересует все. Рассказываю все обо всех, ничего не могу поведать о муже, сам ничего не знаю. Ночью мы не сомкнули глаз. В середине следующего дня вертухай в юбке отрывает нас друг от друга и уводит маму в зону. Опять мама плачет, а я в шоке. Я плакал, не мог понять, почему мою, добрую и безгрешную маму так мучают. Немного успокаивает, что мама не на лесоповале, или земляных работах, а хоть и в неволе, но в относительной чистоте, тепле и свете. Она работала бухгалтером, и окружают ее такие же узницы, без вины обреченные на тяжкие испытания. С горьким осадком в душе и тяжелым сердцем, не помню как, я добрался до Ленинграда.

Какие-то робкие, смутные мысли начали просыпаться в моей голове. Безысходность, обида, ложь, несправедливость, лицемерие. Какие-то крамольные мысли начали посещать меня. Я стал видеть многое в своем настоящем цвете, самостоятельно оценивать факты нашей радостной жизни. Анализируя мамину историю и оставаясь наивным, я был уверен, что справедливость восторжествует, все обойдется, наладится и встанет на круги своя. Я продолжал верить в гуманизм, честь и совесть нашей славной ленинской партии, боготворил отца всех народов - великого Сталина, гордился нашей, самой демократичной страной, и чувствовал себя надежно защищенным нашей рабоче-крестьянской доблестной Красной Армией. Словом, я оставался заурядным обывателем, одним из тех оболваненных дураков, которых были миллионы. И звались они - НАРОД.

А жизнь шла своим чередом. Так же по ночам стучали в квартиры, шли аресты и обыски. Воронки увозили людей, ломали и крушили жизнь тысячам граждан. А днем распевали «Широка страна моя родная», по радио дикторы, захлебываясь от счастья, рассказывали как в колхозе «Светлый путь» доярка Фрося нацедила в подойник... и сколько! А челябинский кузнец Вакула-старший подковал одной левой...., а уж правой-то и не спрашивайте! Потом наступала ночь, и снова выполнял свой план незабвенный народный комиссар НКВД - человек в ежовых рукавицах. И плохо было, если ты принадлежал к дворянству, к купечеству, к духовенству, офицерству, зажиточному крестьянству. Плохо было, если у тебя в пятом параграфе стояло: поляк, немец, или грек. Плохо, если ты знал иностранный язык, еще хуже, если ты был, или жил, или имел родственников за границей. Плохо, если ты любишь острить, или рассказывать анекдоты. Плохо, когда ты умен, талантлив, или умеешь думать самостоятельно. Плохо, если имеешь хорошую квартиру, или у тебя красивая жена. Все плохо, потому что может поступить донос, или попадешь под запланированную кампанию. Словом, был бы человек, а статья найдется. Возьмут, сам не будешь знать за что, но в самых тяжких грехах признаешься , когда обработают тебя высоко-моральные профессиональные чекисты. Показательна байка о том, как в камере спрашивают новичка:

«Сколько дали?»

он отвечает: «Три года».

«За что»?

«Ни за что».

«Ну, это ты врешь. Ни за что 10 лет дают».

Были умники, которые говорили, что зря не хватают. Что если «органы» взяли – значит, виноват. Это говорили те, кого «органы» не успели взять: просто очередь до них еще не дошла. Создавалось впечатление, что страна наводнена диверсантами, шпионами и вредителями. Их хватали с чистыми руками и честными сердцами, а потом оказывалось, что те, кто хватал, были сами «врагами народа». Какой-то вертеп! Уму не поддающийся водоворот!.. без конца и края!..

Закончилась Финская война. Тогда мы еще не знали, что она была черным пятном и позором для Красной Армии. Жизнь как будто бы стала несколько улучшаться. Но это только в Москве и Ленинграде, а в радиусе пятидесяти километров от этих городов по-прежнему процветали голод и нищета. А нас в кинотеатрах пичкали ура-патриотическими картинами. Радио и газеты взахлеб расхваливали социалистический рай. Мы умилялись мудрости наших вождей, зажиточности наших колхозов, несокрушимой мощи нашей армии, которая будет воевать только на чужой территории. Мы горели ненавистью к пособникам мирового капитализма, с болезненной подозрительностью относились к каждой стране, видя в ней потенциального врага. Мы валом валили в ряды «осоавиахим», в ряды ворошиловских стрелков, в ряды членов общества «ГТО», а если не валили, то нас туда загоняли силой. Нас готовили к войне. В стране шла необъявленная мобилизация. Прежде всего, из армии перестали демобилизовывать срочников, нужно же было протягивать «руку помощи» то нашим товарищам прибалтийцам, то нашим друзьям в западной Украине и Белоруссии. Финам уже протянули, обожглись, но не успокоились. А на очереди была Бессарабия, и, кто знает, кто еще руки попросит.,.. Подметали всех, кто, как я, имел отсрочку по учебе. А меня все не трогали.

Однажды на завод позвонила тетя Маня и попросила с работы заехать к ней домой. Она с детьми и бабушкой Марией жила в Лесном, в одноэтажном деревянном доме без всяких удобств. Две комнаты были холодные, неуютные, с бедной обстановкой. С прежних времен чудом сохранились ветхая большая качалка, складной детский стол и граммофон с большой трубой. Кухня и туалет были такими холодными, что, выходя туда, рисковал подцепить воспаление легких. Бабушка уже не вставала с постели. Сама тетя Маня была расстроена, но крепилась, она была «боец». Как я уже говорил, эта женщина посвятила себя партии. Она была крупным партийным работником. Не человеком с партийным билетом, а настоящим убежденным коммунистом, преданным идее и революции. Она принадлежала к тем представителям славной ленинской когорты, которые с ясным умом и горячим сердцем мечтали о счастье, равенстве и братстве для всех трудящихся во всем мире. У нее случались горячие полемики с братом. Она утверждала, что наука не может быть аполитична. Он это отрицал, приводя в пример себя. Он, ученый, не занимается политикой и не принадлежит ни к одной партии. Однако риторические способности брата были бессильны против железной логики сестры.

В 1931 году страна проводила всеобщую паспортизацию населения. Отец, опираясь на определение национальности по Сталину (какое-то время он был наркомом по национальности): место рождения, родной язык и исполнение народных традиций, покривил душой и записал себе в пятом параграфе «русский». Тетя Маня, с ее принципиальностью и бескомпромиссностью, не могла хитрить и записала себя немкой, хотя легко могла спрятаться за фамилию своего мужа (Тимофеев). Кстати, должен заметить, что я тоже стал русским. А компетентная комиссия посчитала, что я настолько большой, что мне не 12 лет, как утверждал отец, а все 13. Как будто не отец меня рожал, а комиссия. Мне прибавили год. На этом факте я выиграл: на год раньше демобилизовался, на год раньше ушел на пенсию и на год больше проживу на этом свете. Но вернемся к тетке. В то время она была председателем культмассовой секции в ленинградском городском совете народных депутатов, своего рода ленинградской Фурцевой. Работала уже второй созыв. Оставив детей на попечение престарелой матери, она с головой окунулась в партийную работу и общественную жизнь, не жалея сил, времени и здоровья. И вот партия отблагодарила своего верного солдата: ее исключили из партии и уволили с работы. Как же можно было ей доверять, если она немка!!! Раньше было можно, а теперь - нельзя!!! И все ее партийные товарищи отвернулись от такого ненадежного типа... С большим трудом, кое-как она пристроилась в артель, где за мизерную зарплату заворачивала винтик в штепсель. Вдобавок к нужде пришла полная нищета. Ребята маленькие, мать больная, уже не поднимается с постели. Брат, вместо того, чтобы иногда помочь, носа не кажет. Вот тетя Маня и вызвала меня на совет. Она сказала, что приняла решение подать на моего отца в суд и на законном основании получать алименты для матери. Разве я мог сказать, что она не права? И дело завертелось.

Здесь уместно заметить, что в лютеранских семьях принято называть старшего сына именем отца. Так мой дед был Александр Александрович, мой отец - Александр Александрович, и так я стал Александр Александрович. В один прекрасный день Ольга Давыдовна приходит ко мне (мы с бабушкой пили чай с ее любимым клюквенным вареньем) и кладет передо мной повестку, со словами: «Доигрался, голубчик», намекая на мою подозрительно близкую дружбу с Соней. В повестке говорится, что Александр Александрович Шнель такого-то числа, во столько-то, вызывается в народный суд выборгского района г. Ленинграда в качестве ответчика по делу об алиментах. Не больше и не меньше. Не моргнув глазом, я возвращаю повестку и спокойно говорю:

«Это не мне». - «Что ты хочешь сказать?» - с дрожью в голосе спрашивает Ольга Давыдовна. - «Все, что я хотел сказать, я уже сказал. У нас в доме не один я Александр Александрович». Мою мачеху как ветром сдуло. Весь вечер она горела, как костер на ветру. Пока разобрались, с моей помощью, было весело. Беспечность и бесхребетность отца наказывались постыдным образом. Он был не злой, просто бесхарактерный и безответственный человек, а потому и попадал в некрасивые истории. Математику и физику любил до фанатизма. С упоением читал книги, страницы которых не содержали ничего, кроме формул и математических знаков. Отец любил плавать и ходить на лыжах. Два раза в неделю, вечерами, играл в преферанс вместе с женой и, чаще, дома. По-русски говорил с акцентом, неплохо знал немецкий язык и, очень прилично - финский. Заглядывался на студенток и даже «шалил». Татьяна и бабушка относились к нему скептически. Они его недолюбливали и не стеснялись мне это показывать. Не могли ему простить позорной истории с мамой и холодного отношения ко мне. По молодости я на это не обращал особенного внимания. У меня была Соня, любовь и независимость, но дошла очередь и до меня. Наконец меня призвали.

15 декабря 1940 года за мной захлопнулась дверь товарного вагона (телятника), в котором находились еще 40 таких же новобранцев. На вокзале остались моя зареванная любимая и тетя Лена.

Так повелось у нас на Руси, но при жизни человека мало ценят. Значительные почести ему воздают уже после того, как он перебирается в мир иной. Может быть, в силу этой традиции, а может быть, и по каким-то другим причинам, я как будто бы опомнился, когда не стало тети Лены. Я оглянулся на прошлое, и мне показалось, что этому человеку, искренне меня любившему, всегда и во всем, в меру своих возможностей, старавшемуся сделать мне добро, я уделял мало внимания и тепла. У меня сердце сжалось от сознания чего-то безвозвратно потерянного. Как будто я опоздал на поезд, который увозил частицу моей жизни, увозит навсегда, и я бессилен что-либо сделать. Она ушла на семьдесят первом году жизни. Ушла тихо и незаметно, до последнего дня не желая привлекать чье-либо внимание к своей персоне. Ушла, как жила, стараясь не причинять неудобство и беспокойство кому-либо. Она была очень добрым человеком, с несчастливой судьбой и с большой любовью к людям, особенно к родным. Не желая расстраивать маму, мы утаили кончину ее родной сестры. Через год мама, предчувствуя неладное, приехала в Ленинград. Я ее встречал на вокзале один. Когда мы шли по перрону к машине, мама сказала:

«Вези меня прямо к Лене». Я, не зная, куда девать глаза от стыда, ответил: «Мама, Лены нет». - «Тогда вези прямо на ее могилу». Мне стоило большого труда убедить маму поехать на кладбище на следующий день, вместе с Кирой и Соней. По блестящим от слез глазам я понял, что надо дать ей время привыкнуть к мысли об утрате.

Но вернемся к моему призыву. Соня и Лена, они обе пришли меня проводить. Когда утром мы узнали, что стоим на станции Резекне, поняли, что везут в Латвию. Через день разгрузились в Риге. Здесь
  1   2   3

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Александр Шнель Памятник прошлому icon«Книга записная» как памятник книжной культуры в Сибири в конце XVII века
Азии в конце XVII века наблюдалось усиление интереса к прошлому Сибири и ее колонизации. Свое выражение это получило в появлении...

Александр Шнель Памятник прошлому iconАлександр Сергеевич Пушкин Руслан и Людмила «Александр Сергеевич...
Хочешь примерить шапку-невидимку или встретиться с настоящей колдуньей, а победить Чародея сможешь? Тогда нам пора в сказку, которую...

Александр Шнель Памятник прошлому iconАлександр Секацкий Книга Номада Секацкий Александр Книга Номада Александр секацкий книга Номада
Это сочинение представляет собой разрозненные мысли номада и столь же разрозненные попытки метафизического анализа номадизма. Концы...

Александр Шнель Памятник прошлому iconАлександр Пятигорский
Александр Пятигорский. Мышление и наблюдение. Четыре лекции по обсервационной философии. Рижский Философский Симпозиум. Liepnieks...

Александр Шнель Памятник прошлому iconАлександр Мень Отец Александр Мень отвечает на вопросы слушателей
«Отец Александр Мень отвечает на вопросы слушателей»: Фонд имени Александра Меня. Текст; 1999

Александр Шнель Памятник прошлому iconАлександр Петрович Никонов Конец феминизма. Чем женщина отличается...
Феминизм – главная причина самых неотложных проблем, стоящих перед западными обществами

Александр Шнель Памятник прошлому iconБиоэкономика в системе общественного здоровья Новиков Александр Иванович
Новиков Александр Иванович – профессор кафедры экономической теории фгбоу впо «Ивановский государственный университет», д э н

Александр Шнель Памятник прошлому icon«Разговорный язык» на зимних каникулах
Экскурсия по городу: Софийский собор, Центральная улица, Памятник Героям борьбы с наводнениями

Александр Шнель Памятник прошлому iconАлександр Гиндин
«Александр Гиндин не просто виртуоз, каких немного на современной сцене. Он – личность, поэт и певец фортепиано, вдохновенный лирик...

Александр Шнель Памятник прошлому iconОтношения человека к природе в современной литературе (на примере 1-2 произведений)
Слово о полку Игореве” — выдающийся памятник древнерусской литературы. Воплощение в “Слове ” идеи единства Русской земли

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
exam-ans.ru
<..на главную